Хороший парень
Шрифт:
В сопровождении человека, одетого в оранжевый тулуп, к ним подходил крупный мужчина с темным, чуть тронутым оспой лицом, и Яшка понял, что это директор МТС или какой-нибудь другой начальник. Твердо выговаривая слова, мужчина сказал:
— Здравствуй, товарищ! И ты здравствуй, и ты! Сколько человек приехало?
— Шестнадцать, — ответил за всех Яшка.
— Пополнение, — сказал мужчина. — Шестнадцать— хорошо. Я Барамбаев, директор. Работать будем — дружить будем. Работать завтра, потом... А сегодня всем отдыхать
— Отдохнуть не мешает, — снова сказал Яшка.
— Правильно! — подтвердил Барамбаев. Тут он увидел Надю и сказал: — Девушка? Очень хорошо. Девушка будет жить там. — Он показал рукой на один из финских домиков, в котором уже слабо светились окна. — Все наши девушки живут там.
Яшка помрачнел. В дороге он уже как-то привык к тому, что Надя всегда была рядом, и теперь не хотел примириться с мыслью, что не сможет ее ежеминутно видеть. Он молча взвалил на плечи Надин чемодан и поплелся к домику, на который указал директор.
— Ну, все... — сказал он как-то очень уж безнадежно, опустив на землю чемодан.
Глава шестая
Буран
Барак, казалось, содрогался от густого и сочного храпа. Проснувшись посреди ночи, Яшка услышал, как, ворочаясь на соседней койке, тяжело, с присвистом дышит Чижик, как бушует за окном властный порывистый ветер, дрожит у изголовья мелкой дрожью фанерный ящик из-под макарон, заменяющий тумбочку, и в лад ему тонко позвякивает подернутая ледком вода в граненом стакане. Ночью все звуки были особенно отчетливы.
Так, значит, вот она какая, эта целина!
Плоское белое безлюдье степей, промерзшие бревенчатые стены барака, ветер... Да, пожалуй, нелегко будет привыкнуть к новой обстановке! И это ему, который всюду чувствовал себя, словно рыба в воде! Что же тогда говорить о других?
Он долго лежал, дыша влажным паром, и только под утро забылся тревожным сном. И снова ему привиделась белая степь. Темное небо мягко обволакивало заснеженную землю. Полозья саней легко скользили по пуховой пороше. И ветер набегал волнами, поднимая косые гребни снега и нагнетая вал за валом...
Знакомство с МТС не отняло много времени: ее можно было обойти за четверть часа. Умывшись студеной водой, Яшка вместе с Чижиком еще до завтрака осмотрел ремонтные мастерские, помещавшиеся в соседнем бараке, и заглянул в столовую, которая по вечерам служила клубом. Немногим дольше задержался возле кузницы. Там под навесом стояло с десяток автомашин и цистерн, а на снегу темнели полевые вагончики.
— М-да, хозяйство, прямо скажем, не ахти какое! — сказал Яшка. — Даже тракторов маловато. В общем, не разгуляешься...
Глубоко вздохнув, он в последний раз бросил взгляд на занесенные снегом автомашины и, повернувшись к Чижику, предложил ему вместе зайти к Наде — проведать ее и посмотреть,
На стук отозвался незнакомый сдавленный голос, приоткрылась дверь. В коридор выглянула какая-то кудрявая девушка с набитым шпильками ртом и, вскрикнув, тотчас скрылась. За дверью завозились, послышались короткие смешки — там, видимо, спешно приводили в порядок постели, — а когда все стихло, дверь снова отворилась, на этот раз уже широко и гостеприимно.
О том, что в этой комнате живут девчата, сразу можно было догадаться по вышивкам и полотняным коврикам, висевшим над койками, по многочисленным салфеточкам и бумажным цветам — этому скудному кружевному уюту общежитий. Надина койка стояла возле окна.
— Разрешите присесть? — Яшка, улыбаясь, опустился на единственную табуретку, с которой девушка в кудряшках поспешно смахнула полотенцем пыль. Вытащил из кармана пачку «Беломора». — Можно?
— Нет, нельзя...
— Даже так? — Он сунул папиросы обратно.
Пришлось ждать, пока девчата наведут красоту и наденут пальто и ватники. По очереди гляделись девчата в тусклое зеркальце, душились одеколоном. Пока суть да дело, Чижик, заприметив какую-то потрепанную книжицу, принялся листать ее, а Яшка, деликатно повернувшись к девчатам спиной, рассматривал фотографии на стенах. Слышно было, как плачет ребенок,
— Рядом семейные живут, — сказала Надя. — Агроном и механик.
Вышли вместе. Морозное утро искрилось, скрипело под ногами. А в столовой, как в бане, было шумно, душно и парко. На каждом столе — буханки хлеба, бачки с дымящейся кашей, большие запотевшие чайники. И тут же колотый сахар, горчица, темная, влажная соль...
К концу завтрака в столовую пришел директор Барамбаев. Медное, в оспинках лицо, тулуп нараспашку, малахай... Перешагнул через скамью, грузно уселся, широко раздвинул локти. Говорил он медленно и внятно, словно бы подбирал слова, и Яшке, привыкшему к многословию и посулам щедрого на обещания Дынника, понравилось, что Барамбаев ничего не приукрашивает. Да, будет трудно. Да, с жильем покамест туговато. И работать на первых порах многим придется не по специальности. Ничего не поделаешь! Он, Барамбаев, считает своим долгом сразу об этом сказать. А если у кого есть вопросы, — пожалуйста...
Вокруг нестройно зашумели. Кто-то мрачно сказал: «Ясно, чего там...» Кто-то пробормотал: «Не привыкать...» И вдруг Яшка услышал тонкий вихляющий голос Бояркова:
— Я скажу...
— Пожалуйста, — повторил Барамбаев.
Честно говоря, Яшка не ожидал от Бояркова такой прыти. Глеб вскочил и, протиснувшись к директору, швырнул на стол свою кепочку и продранные рукавицы. Он отрывисто бросал слова. Во-первых, где спецовка? Во-вторых, сапоги и ватники... Без них здесь пропадешь. А ему, Бояркову, еще не надоела жизнь...