Хорошие люди
Шрифт:
— А руки на что дадены? Сварила обед, отобедали, начисть котелок или кастрюлю! Пусть посуда не будет блестеть, зато чистой будет наверняка.
Клавдий Сергеевич не замечал на первых порах, что Марина Фабрициева посматривает на него с испугом и удивлением. Марина Фабрициева всегда считала себя хорошей хозяйкой, но оказалось теперь, что многое она вообще упускала из виду. Клавдий Сергеевич все подмечал, и не было, кажется, случая, чтобы он полностью остался доволен чем-либо.
Приемник, который привезла Марина, долго стоял без дела. Станислав не трогал его. Юрка — тоже. Но однажды
Вахтомин ничем не интересовался. Увлечение молодости — рыбную ловлю — он давно забросил, и не было дела, которое могло бы по-настоящему удивить его и увлечь.
15 ноября был день рождения Станислава — ему исполнилось пятнадцать лет. Станислав сам проявил инициативу в организации торжества. Он пригласил кое-кого из школьных друзей и несколько человек с работы, в том числе и Вениамина Барабанова. Сначала Клавдию Сергеевичу показалось, что на роду пришло немного, но когда начали рассаживаться, стульев не хватило.
Марина на празднестве превзошла самое себя. Она стремительно носилась от плиты к столу и обратно. «Ровно метеор», — подумал Вахтомин, усмехаясь. Наверное, она хотела завоевать расположение Станислава.
Станислав ради такого великого случая оделся по-новому: черный костюм, купленный им на собственную зарплату, белая рубашка, галстук… Вахтомин не узнал его.
В этот вечер Клавдий Сергеевич снова позволил себе выпить стакан шампанского. А потом сидел у стенки рядом с успокоившейся Мариной и смотрел на танцующую молодежь.
— Хорошая парочка, правда? — сказала Марина, указывая на Станислава, танцующего с сестрой Вениамина Барабанова, — Олей.
— Ничего, — согласился он.
В половине двенадцатого ночи гости собрались уходить, и хозяева вышли проводить их, причем Станислав и Юрка отправились вместе с гостями в село; Клавдий Сергеевич, Марина Семеновна и Варвара Петровна остановились у моста, перевели дух и пошли обратно. Большими хлопьями падал снег; задрав лицо к небу, Вахтомин ловил холодные хлопья ртом и смеялся, и чувствовал себя, как в детстве, когда в Исфаре вдруг начинал падать снег, вызывая бурную радость у детворы.
— Хорошо сегодня повеселились, — сказала Марина.
— Ничего, ладно… — снова согласился Вахтомин.
Вернувшись в дом, Варвара Петровна и Марина принялись за уборку, и Вахтомин помогал им — вытирал посуду. Не успели они разделаться со всеми делами, как явились Станислав и Юрка; они долго топали валенками в сенях, стряхивая с них снег.
— Чайку бы после такой пьянки! — весело сказал Станислав, входя в комнату.
Марина заулыбалась, схватила самовар, побежала разжигать его. Вскоре вся семья сидела за круглым столом, пила чай и обсуждала гостей.
— А Венька-то Барабанов — серьезный…
— Хороший парень.
— Этот, черноволосый на твоем месте сидел, кто такой?
— Сын Вадима Кирьяновича…
— Сестренка у Веньки прямо красавица… В школе учится? Хорошая девочка. Все время старалась мне помочь…
В доме Вахтоминых царил мир.
Клавдий Сергеевич пил чай по-старинному — из блюдца; отхлебывая
Хорошие были мысли у Вахтомина, выпившего стакан шампанского…
Но уже на следующее утро жизнь вошла в свое обычное русло. В доме Вахтомина в одиночестве стучал будильник — равнодушно и безостановочно двигались по циферблату стрелки. Стрелки двигались по кругу, время бежало по прямой…
В последующие дни Клавдий Сергеевич и Станислав была очень вежливы друг с другом; встречались изредка за столом, обсуждали производственные дела. Вахтомин расспрашивал сына о работе, Станислав рассказывал. У Станислава все было хорошо. Он изучил почти все станки, — кроме фрезерного и токарного — они считались наиболее сложными. Отношения с Рожковым у Станислава тоже были хорошие. «Кхм», — кашлянул Клавдий Сергеевич.
Но скоро перемирие кончилось.
Это случилось в тот день, когда Клавдий Сергеевич, принимая у Рожкова смену, обнаружил под долбежным станком неубранные опилки. ЧП! Вахтомин схватил Вадима Кирьяновича за рукав, подвел к станку.
— Что это? — трагическим голосом спросил Клавдий Сергеевич.
— Это? — Вадим Кирьянович наклонился, сгреб в ладонь опилки, поднес их к глазам и начал внимательно рассматривать. — По-моему, это последнее, что осталось от бука.
— Все шутишь, Рожков? — С каким бы удовольствием, — если бы он, Вахтомин, был директором комбината или хотя бы начальником цеха, — с каким бы великим удовольствием выгнал бы он с завода этого образованного выскочку! К чертям собачьим! Пусть поищет работу в другом месте. В селе, правда, нет больше деревообработки, но и это даже к лучшему — пусть убирается из села на все четыре стороны! Может быть, нарвется на начальника, который сумеет взять его в ежовые рукавицы, чтобы больше никогда не смог он улыбаться так… так… этой своей мерзкой улыбкой!
Вахтомин, будь его воля, уволил бы половину итээровцев — этих тунеядцев, которым за безделье платят деньги. О, он бы навел порядок. Железная дисциплина — вот что надо! А для того, чтобы сложилась железная дисциплина, требуется твердая рука. Оставил опилки под станком? Выговор! Снова оставил? Выговор с последним предупреждением. В другой раз провинился? Уволить к такой-то матери! И ни один местком ничего сделать не сможет.
Такая вот дружная компания мыслишек образовалась у него в голове, и ни одна из них не могла сделать Вахтомина благоразумным.
Между тем Рожков говорил:
— Ну, что вы, в самом деле, Клавдий Сергеевич! Я пошутил… Извините, не досмотрел. Я накажу виновного.
— Что толку от вашего наказания, — взорвался Вахтомин. — Ты вообще позволяешь себе столько, что…
— Отец, что случилось? — рядом остановился сын.
— Что? А вот смотри, что! — еще больше взвинтился Вахтомин, почувствовав, что появился новый свидетель.
— Это? Пустяки, не нервничай, сейчас уберу. Две минуты.
— Вот и вся проблема, — сказал Вадим Кирьянович.