Хоро
Шрифт:
Глупости, конечно. Разве может человек помнить, что он делал, когда был младенцем? Вероятно, ему впоследствии рассказывали об этом. Наверное, так. Да, разумеется, впоследствии.
«Собачья жизнь, собачья!»
По всей вероятности, у матери его не было молока. Да и как же иначе? Мало разве они голодали потом? Ребенок, которому есть что сосать, не будет кусать грудь матери... Ведь не родился же Сотир извергом?!
«Изверг? Ну и пускай! Что из того?»
Кривой глаз Сотира выкатился. Ногти впились в ладонь. Пусть! Что из того? Он и сейчас искусал
«Ах, собачье отродье! Собачье!»
Прачка принимала по ночам полицейских... Вся улица поднялась против нее...
Вот как... вот как было...
«А дети повторяют то, что делают взрослые. Это известно». — Сотир поднялся.
«А-а! Миче, дети повторяют то, что делают взрослые! И они не рождаются извергами, не-е-т!»
Конечно же, нет. Сотир лег на спину. А может быть, он действительно родился извергом. Никто не знает, кто каким рождается. И разве узнаешь, кто поджег Доксат? Жгли, грабили и убивали все. Поэтому-то никого потом и не расстреляли. А это было неправильно. Нужно было расстреливать. И первым нужно было расстрелять его, Сотира. Да.
«Нужно бы-ло!»
Так! Пусть его расстреляют теперь! Пусть расстреляют. Он не будет защищаться. Он даже слова не скажет! Хе! В Сары-Шабане Сотир оставил имение с тремястами копнами сена...
«Верните мне имение, верните сено, и я наплюю на все, что здесь! Ха!»
Пусто было в брачной комнате. Нет никого, кто вернул бы Сотиру Иванову имение и сено.
И холодно смотрела на него сквозь окна белая ночь.
Собачья жизнь!
Сотир сунул руки в карманы брюк. Он сбежит и из этого города, ну и что?
И вдруг он встрепенулся, кривой глаз заблестел: правая рука нащупала в кармане звонкие ожерелья из монет. Он медленно вынул драгоценности, поглядел на них и швырнул на пол.
«Так!»
Зачем они ему теперь? Ничего ему теперь не надо!
«Ма-а-ма!»
Здоровенный мужчина съежился, словно сиротка. Он обнял подушки Миче и зарыдал. Плакал глухо, осипшим голосом, как отчаявшийся ребенок. И плакал он о Миче. Ведь человек не знает своего сердца. Нет, никто не знает своего сердца!
IX
Глухо в доме Карабелевых, глухо и зловеще. По коридорам шепчутся страшные тени, то появляются, то исчезают толстые рожи молодых торговцев зерном, вином, ростовщиков. Только полицейские стоят с мрачными лицами возле темной двери. Из комнаты доносится звон и глухой говор. Полицейские припадают к замочной скважине.
— По самым достоверным сведениям, господа, опасный еврей Иско не ушел из города.
...Понятное дело, не ушел, раз Карабелева еще в городе, хи-хи!
Полицейские заглядывали в замочную скважину: возле длинного стола — люди с одеревенелыми лицами. В углу комнаты, в алькове, — кровать. Председатель часто звонит. Встал.
— Слово принадлежит мне, господа. Должен заметить: нельзя говорить, не получив слова. Я настаиваю на необходимости немедленно позвать начальника
Полицейские дышали уже в самую замочную скважину.
Маленький полковник повысил голос:
— Я понимаю, господа, вашего председателя господина Добри Кандилева, майора запаса и юриста! Но попрошу без насмешек. Да, без насмешек. Меня вы поймете впоследствии. А теперь — утверждаю: начальник околии должен нести ответственность, потому что если бы на прошлой неделе он — по известным причинам — не был снисходителен к опасному еврею Иско, мы не имели бы сегодняшних событий.
Полицейские попятились: дверь приоткрылась, и кмет высунул голову.
— Эй, вы там, у входа, потише! И никого не пускать в коридор!
...В комнате все молчали. На губах председателя, майора запаса, юриста господина Добри Кандилева — пена:
— Известные причины, господа, на которые намекает господин Гнойнишки, в данный момент мне неизвестны. К тому же уважаемый господин полковник Гнойнишки, надеюсь, согласится со мной, что начальник гарнизона не должен идентифицировать себя с шефом полиции. Ведь, подумайте только, что может из этого получиться впоследствии! Нужно, господа, сохранить моральный престиж армии, чтобы не каяться впоследствии.
Позиция председателя была крепкой, прежде всего в силу справедливости его доводов. И полковнику Гнойнишки пришлось объяснить, что если он, как начальник гарнизона, и если господин Ячо Дундов, как представитель закона, оказывают честь настоящему собранию, то это еще будет оценено впоследствии. Потому что, будучи свидетелем исторических событий, столь решительных и столь чреватых последствиями, как события этой ночи, каждый, в том числе и начальник гарнизона и господин прокурор, должен сказать свое авторитетное слово перед собранием сознательного, преданного трону и армии гражданства.
Полковник опять повысил голос:
— Да, господа, момент — решающий. Этой ночью — родоотступники — осмелились посягнуть — на законную власть. Так? Хорошо! А впоследствии? Их просто надо уничтожить! Ничего другого! Итак, за дело: смело и непоколебимо! Уничтожить до е-ди-но-го, господа!
Лица собравшихся побледнели. Прочитали список. Слушая, многие облизывали засохшие губы.
Господин Нако считал, загибая пальцы, а так как пальцев не хватило, он стал загибать их снова...