Холодная сталь
Шрифт:
– Злостные неплательщики алиментов – мастера сочинять и не такие истории, – презрительно выпятил нижнюю губу Борис.
Это была моя привычка – так выпячивать нижнюю губу, когда кого-то сильно презираешь! Я словно видел свою молодую копию. Но упоминание о неплательщике алиментов здорово меня задело. Так вот за кого они меня принимали все эти годы! И неужели Надежда способна была поверить, что я мог разлюбить ее и бросить? Хотя, как иначе она могла объяснить мое внезапное исчезновение?..
– Боря, ты крупно ошибаешься, – старался я говорить
– Черта с два!
– …И потом, ты уже сказал маме о своих подозрениях?
– Никогда! – взорвался Борис. – Никогда не скажу. Я для того и пожаловал к тебе, чтобы предупредить – не смей показываться на глаза моей матери! Она считает, что ты погиб в перестрелке с бандитами. Ходит на твою могилу и носит туда свежие цветы. Не пойму, как ты, будучи живым, умудрился организовать собственные похороны?
– Мне кажется, что именно могила Владимира Печегина и должна убедить тебя в том, что твой отец мертв, – осторожно заметил я.
– Мой бывший отец передо мной! – крикнул Борис. – И он сволочь, негодяй и подлец! Думаешь, отчего я такой смелый? Оттого, что прежде, чем отправиться к тебе, принял сто граммов для храбрости…
– Понятное дело, – прервал я Бориса. – Там, где сто граммов, неизбежно последуют и двести для большей храбрости, а затем – еще триста, чтобы почувствовать себя полным героем. Алкоголик ты несовершеннолетний…
– Не смей меня укорять! – топнул ногой Борис.
– А ты говорил еще кому-нибудь о своих подозрениях, герой?
– Никому, – твердо ответил сын. – Это должно остаться нашим личным делом.
Борис даже не мог представить, как у меня полегчало на сердце после его слов!
– Мой тебе совет – сматывайся отсюда да поживее, – угрожающе продолжал сын. – Городок наш очень мафиозный. И такому петуху, как ты, здесь быстро ощиплют перышки. И еще запомни – если посмеешь показаться моей матери на глаза, я тебе башку сверну…
«Ах, как мне страшно!» – едва не рассмеялся я. Если б сын мог знать, что свернуть мне голову пытались профессионалы высшего класса, он, пожалуй, не держал бы себя так самоуверенно!
– А ты по-прежнему носишь фамилию Печегин? – спросил я у Бориса.
– К сожалению, – дернул тот плечами. – Мама отказалась сменить ее на девичью. Она тебя, подлеца, любит непонятно за что. Я тоже, пока думал, что ты мертв, гордился тобой. Но после нашей встречи и после того, как я понял, кто ты есть на самом деле, я тебя ненавижу и презираю.
– Не хотел бы я, чтобы ты узнал, кто я есть на самом деле, – непроизвольно вырвалось у меня.
– И запомни, мама ничего не должна знать, – тупо повторил Борис, – не обратив внимания на эти мои слова. – Если бы не она, то я…
Сын не успел договорить фразу до конца. Неожиданно он сильно побледнел и осунулся. Его молодой не окрепший организм еще не был готов к такой дозе сильного алкоголя, которую он недавно принял.
Я сразу это понял. Схватив Бориса
Мне так стало жаль его, что я поцеловал сына в лоб!
«Будь ты проклят, гад! – обратился я мысленно к тому предателю, из-за которого оказался разлученным с семьей на пять лет. – Если ты только попадешься мне в руки, то пожалеешь, что тебя не удавили еще в колыбели!..»
Борис вновь застонал. Его закрытые ресницы задергались. Я совершенно не представлял, что мне делать дальше, и, главное, что сказать, когда он очнется.
В эту минуту в дверь гостиничного номера требовательно забарабанили. Я стремительно вышел из ванной, прикрыв дверь, достал из кармана пистолет и сунул его под ковер. Я сразу узнал эту манеру стучать – так ломятся в дверь следователи, когда имеют в кармане ордер на обыск или арест.
– Войдите, – сказал я.
Дверь распахнулась и вошли три человека – два милиционера и один в штатском.
– Владимир Пегин? – обратился ко мне тот, который был в штатском.
– А вы рассчитывали застать тут кого-то другого? – пожал я плечами.
– Нет, именно вас. Следователь прокуратуры Кодаков, – представился штатский. – Вы должны проехать с нами.
– Могу я ознакомиться с ордером на мой арест? – начал я «качать права».
– Только с предписанием на задержание, – извлек из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу Кодаков. – У нас нет доказательств относительно вашей принадлежности к организованной преступности. Есть лишь подозрения. Надеюсь, вы поможете нам их развеять.
– А что вы можете мне инкриминировать? – напряженно прищурившись, спросил я.
– Обо всем узнаете в прокуратуре.
Тяжело вздохнув, я достал из гардероба и натянул нейлоновую куртку. Мне понравилось лицо этого следователя Кодакова – он производил впечатление честного человека. Видимо, подозрения относительно моей персоны носили косвенный характер.
«Одно из двух – либо этот Кодаков лишь игрушка в чьих-то умелых руках, либо действует на свой страх и риск», – анализировал я новый поворот ситуации. Если верно второе, то я сумею использовать это обстоятельство в своих интересах, если же – первое, то мне придется очень туго!
Выходя из гостиничного номера, я выключил свет. Шедший за мной милиционер закрыл ключом дверь комнаты. Я порадовался, что они не заметили Бориса. Именно его в эту историю не следует впутывать! Иначе мы снова можем расстаться на очень длительный срок. Мне казалось, что я только-только начинаю вновь обретать свою семью.
Я догадывался, почему сын говорил мне такие гадкие слова. Он пытался убедить в ненависти не столько меня, сколько себя самого. Но в глубине души, я не сомневался, Борис очень любит меня.