Ходи невредимым!
Шрифт:
– Помни, – торжественно заверил Зураб, провожая Георгия к католикосу на вечернюю беседу, – я с тобой, и, что бы ни случилось, во всем на меня рассчитывай, если даже придется ущемить мой кисет. Сердце и меч князя Зураба Эристави Арагвского в твоем колчане…
На площади перед оградой мерцали светильники, но дворец католикоса словно вымер: ни свиты князей, ни гогота конюхов, лишь у главного входа сидел на скамье старый монах и перебирал черные четки. «Замыслили провести разговор под покровом тайны», – усмехнулся Саакадзе, следуя за служкой по темному проходу.
Небольшая
Царь и католикос восседали в глубоких креслах; по правую руку от католикоса сидели тбилели и архиепископы Феодосий, Харитон и Трифилий, по левую руку от царя – князья Чолокашвили, Джандиери, Вачнадзе и Чавчавадзе.
Надменно выпрямившись, Чолокашвили развернул свиток:
– Прошу, Моурави, садись и выслушай волю царя и католикоса.
"С помощью божией написано сие определение для Картли-Кахетинского царства от нас – царя Теймураза из династии Багратиони, и благословленное святым отцом во Христе, католикосом Иверским…
…всякое нашествие врагов царств наших оставляло груды руин, разбитые дороги и разрушенные мосты, но попечительством владетелей замков из века в век, дабы не меркло благосостояние царства, восстанавливались караванные пути, соединяющие владения наши…"
Сначала Саакадзе показалось, что он ослышался. Каменные плиты качнулись у него под ногами: что это – недомыслие или предательство?
– «…и посему, за заслуги и верность трону Багратиони, мы благоумыслили восстановить веками освященное право и вернуть неотъемлемую и постоянную собственность, дороги и мосты, законным владетелям – доблестным князьям нашим…»
Едва сдерживая гнев и возмущение, Саакадзе напомнил царю о данной им в Гонио клятве не разрушать ничего из уже созданного.
– Мы соизволили восстановить пошлинные рогатки, ибо большие затраты несут князья, готовясь защитить трон наш от шаха Аббаса; и наше повеление утвердил святой отец.
– Неужели ты, Георгий, надеялся, что князья смирятся с твоим самовольством? – насмешливо спросил Вачнадзе.
– Некоторые князья иначе думают.
– Таких неразумных ты мне, Моурави, не назовешь.
– Неразумных, князь, я тебе не назову… – и вспомнил: «Во всем на меня рассчитывай, если даже придется ущемить мой кисет». Очевидно, Зураб знал. Повеселев, он насмешливо оглядел келью: – Неразумных не назову, а вот верных своему слову, изволь: Мухран-батони, Зураб Эристави, владетели Ксани, Георгий Саакадзе…
– Выходит, собираетесь обогащать нас?
– Вас? Нет, князь Чолокашвили, не вас, а азнауров и глехи непременно. Узнав о ваших домогательствах, мы, полководцы четырех долин, и азнауры Верхней, Средней и Нижней Картли так порешили: если царь уступит вам, то и мы в своих уделах поставим рогатки, дабы взимать с вас, князья, за проезд двойные пошлины. Это вознаградит за убытки, которые нам причиняет бесплатный проезд
До боли сжал Теймураз ручки кресла, ладонью провел по лицу, точно стремясь согнать красные пятна, мысленно воскликнул: «Рок испытывает мое терпение! Но не превратить в прах мои замыслы! „Барс“ дерзнул собрать клику князей, к досаде – наисильнейших! И, пока не выпустил хищник когтей, спеши, Теймураз! Труби в рог тревогу! Немедля обезвредь своенравного дерзателя, подобно вихрю, несущего вред!».
– Сверкнет молния, а за ней другая, третья… Так и за Мухран-батони потянутся князья, – спокойно проговорил Саакадзе, как бы не замечая неудовольствия Теймураза.
– Значит, против всей Кахети замышляете? Не опасно ли?! – захрипел Чолокашвили.
Но царь уже не заботился о рогатках: «Мухран-батони! Такие не смиряются, на троне Багратиони их Кайхосро сидел. Уж не заговор ли? Может, вознамерились Картли отторгнуть? Тогда Саакадзе усилится, снова пешку передвинет к престолу. Возвеселись, Мухрани! А может, возвеселись, Носте? Сам трон узурпирует? И в злодействе ему Мухран-батони помощники! А ослабеет Кахети, вонзят когти в самый Телави! Нет, Саакадзе, не потому, что ты по крови азнаур, а потому, что ты по замыслам „барс“, не по дороге нам! И картлийским князьям ты до поры попутчик. Стрелой ума убью твою надежду! Надо склонить на свою сторону всех могущественных владетелей Картли! Склонить… но чем?! Спеши, Теймураз! Труби в рог тревогу!»
– Что посулил ты, Моурави, своей клике за измену княжескому сословию?
– Посулил многое, князь Вачнадзе, за верность княжескому слову. И если хочешь знать, изволь: меч – для защиты их владений от всевозможных врагов, золото – за счет прирезки праздных земель.
Католикос круто повернулся: именно этих земель он жаждал для церкови, – еще не присвоил, а уже считал церковным достоянием, обладать которым не может смертный.
– И еще посулил прибыль, – бесстрастно продолжал Саакадзе, – ибо амкары и купцы в первую очередь будут закупать товар у дружественных нам князей и азнауров. И еще посулил… – словно спохватившись, он умолк.
– Неразумно, мой сын, действуешь; у меня должен был просить совета. Праздные земли принадлежат богу, значит…
– Святой отец, все земли под небом равно принадлежат богу… значит, его верным кресту детям.
Саакадзе смиренно смотрел на католикоса: ответная стрела, кажется, угодила и в богоравного царя, и в божественных князей, и в богом помазанных лицемеров. Мельком взглянув на благодушно сощурившегося Трифилия, Саакадзе поднялся, попросил католикоса благословить его на путь к дому, ибо купцы, вернувшиеся из ханств, смежных с Ираном, привезли для Картли важные сведения.
Гулко раздались в коридоре тяжелые шаги удалявшихся.
Царь хмуро изрек:
– Мы намерены укоротить власть упрямого Моурави.
– Сын мой, – коротко заметил католикос, – сейчас не время дразнить хищника. Пусть во славу божию раньше растерзает «льва». А потом «орел» заклюет «барса».
– Опять же, светлый царь, церковь нуждается в сильной защите, и не следует сейчас разжигать междоусобие, – мягко добавил Трифилий.
– У Саакадзе строптивые родственники, один Зураб Эристави сатане подобен, – поддержал Феодосий.