Хищное утро
Шрифт:
Всё это было абсурдом, безумием.
И вместе с тем, я как-то сразу поверила им — и поняла.
Крысиный Король был чистым, абсолютным злом вроде того, что в детских сказках рисуют чёрным и называют уродливым. Но здесь не было Крысиного Короля. Здесь были люди, и в них, как во мне, говорила колдовская кровь.
Трансмутация — это вопрос цены. Нас учили, что она опасна, что в ней нет привычных законов, что её нельзя объяснить и нельзя предсказать; в ней, говорят, чистейшая сила; и нет — так подсказал
Всё это было привычное. Затверженное наизусть, а оттого — истинное.
И долгие годы я не умела сомневаться. Всё было предельно ясным и простым, пока я не вышла замуж за чернокнижника.
Они ничем не отличались от меня: Мигель Маркелава, задушивший собственного сына, Харита Лагбе, закрывшая глаза на исчезновения и не желающая расследовать толком убийства, и Ликаста Бишиг, которая — так писали в хрониках, — просила любимого её не оплакивать. Все они были людьми; все они выбрали голос, который станут слушать; все они что-то решили и создали свою правду.
Теперь правда была в том, что колдовские острова умирали, и наш народ заканчивался вместе с ними.
Колдуны любят вспоминать, как хорошо было раньше, и какой зелёной была трава, хотя благословенные времена закончились давным-давно, ещё до прихода Леса. Колдуны любят пускать пыль в глаза, заворачивать красивые слова в хитрые конструкции и проходить ровно по той грани лжи, за которую Кодекс ещё не велит вырвать язык. Я рассказывала на заседании о проекте высокотехнологичного дебаркадера всего за несколько недель до того, как ржавая посудина снесла собой портовую башню и сорвалась в море.
Мы жили плохо, и с каждым годом всё хуже. Наши земли вмерзали в толстую корку льда, наши почвы размывало и истончило, а изменившиеся течения увели от берегов рыбу. Мы были чужими и остались чужими; и кто-то другой, может быть, стал бы молиться своим богам, но для нас в этом мире не было ни богов, ни чудес.
Мы были друг у друга. Всё, что у нас есть, — это мы сами, наша честь и звенящая силой кровь. Никто не подарит нам будущего; мы возьмём его сами.
Нам нужны изменения. Большие, настоящие. И чья-то жизнь закончится для того, чтобы жизни всех остальных — продолжались.
— Я стану рекой? — спросила я хрипло, толком ничего к тем словам не почувствовав. — Вы создадите новый остров. Новую землю? Где она будет? Как?
— Бескультурье, — презрительно фыркнул Мадс. — В границах, задуманных Амрисом Нгье, разумеется!
А Хавье снова развёл руками, будто извиняясь, и спросил у меня мягко:
— Что вы знаете об Амрисе Нгье, Пенелопа?
lxxx
— Немногое, — сказала я, тщётно пытаясь сбросить с себя оцепенение.
Я готовилась сражаться с врагом, но они не были врагами.
Металлическое перо резало руку. Я с усилием разжала пальцы и всё-таки взяла чай.
— Он говорил о единстве, — наконец, выдавила
Хроники мало что сохранили о жизни Амриса Нгье. Он не оставил потомков, и его достойный Род — о котором никто не знал ни до, ни после самого Амриса, — закончился вместе с ним; не имея власти продолжиться в потомках, Амрис продолжился в своих учениках.
Их было немного — тех, кто рискнул покинуть острова в те старые страшные времена. Они впитали в себя его идеи о новом мире, читали его гримуары и продолжили его дело.
Амрис Нгье страстно верил, что сознание властвует над сутью, и мечтал построить чудесный город, в котором все будут равны и свободны: колдуны и волки, рыбы и дети Луны. Он объездил все Земли, пока не нашёл лучшую из всех возможных точек — треугольник в долине реки, очерченный с одной стороны побережьем колдовского мира, с другой Лесом, а с третьей горами, в которые взобрались сияющие друзы лунных; а внизу, под ногами, спала благословенная Бездна, и её шёпот обещал ему будущее и справедливость. Амрис сроднился с меандрами Змеицы и видел в них знаки. Он изучил старые летописи, колдовские и двоедушнецкие, о создании колдовских островов, и придумал свой ритуал.
— Он был запретный, конечно, — легко признал Хавье. — Двоедушники боятся дикой магии куда меньше, чем Крысиного Короля.
Мы станем едины, говорил Амрис Нгье и заложил под своим университетом залы для дикой магии и Свободный Торг. Этот мир станет вольным и правильным, повторял Амрис Нгье, создавая порядки нового города. Так и должно быть: здесь двоедушники не оборачиваются в людных местах, не обнюхивают каждого встречного и не метят заборы; дети луны не ходят голые, не бросают тела пустыми и не летают над городом; колдуны не пускают кровь на улице, молчат об увиденном завтра и не ходят в чужие сны.
Разве жаль ради этого крови?
Амриса Нгье убили за ересь, а ученики его на долгие годы расселились кто куда, пока самые упрямые из них отстаивали свободный университет и городок Огиц, который разгневанные волки пытались сравнять с землёй. И, когда последователи Нгье вновь собрались вместе, они дали большое кровное обязательства, от имени своего и имени всего своего Рода.
— Сколько уже было трансмутаций?
— Точно не известно, — уклончиво ответил Хавье. Взгляд его был цепким и немного печальным. — Первый ритуал провели почти восемьдесят лет назад, когда Тибор был ещё молод, но после неудачи…
Наверное, ещё очень долго чернокнижники встречались бы только для игры в покер, обмена старыми книгами и разговоров о вечном. Но чем глубже уходили острова в разруху и безнадёжность, чем громче делались слухи о войне, чем больше из старинных искусств называли запретными, — тем тоньше становилась грань между трансмутацией, способной сотрясти мир, и сочинённым на ходу заклинанием.
— Это наша земля, — заговорили в самых разных кругах.
— Мохнатые не должны…
— Почему мы слушаем ту чушь, что твердят волки?