Хищное утро

Тихая Юля

А ночью ко мне снова пришли сны.

Сонная, разнеженная, я укуталась в тонкое летнее одеяло, закрыла глаза, — и провалилась в мягкое марево, посланное мне осколками чужой Тьмы в моей крови.

В этих снах были путаные, нелепые картины, — зелёное небо, кроваво-красные цветы, старый клинок, оплетённая лозой мраморная статуя. Ещё был свет, много-много ласкового, струящегося света, неожиданно тёплого и качающего в себе космическую пыль.

А ещё в тех снах была я. Сотни коротких сцен, сменяющих друг друга, как

картинки в книжке-раскладушке.

Вот я стою в неверном свете, бликующем в начищенных кольцах кольчуги: тонкие, неожиданно нежные черты лица, сияющий ёжик волос, странная надежда, плещущаяся на дне глаз. Зимний сад стоит за окном чёрными немыми остовами, а где-то над ним, над нами, в недостижимой вышине, танцуют ведомые небесными силами звёзды.

Говорят, иногда черноту пересекают росчерки быстрых комет, и тогда небо слышит твои желания; но всё чаще звёзды молчат, безразличные и холодные, и лишь смотрят на нас свысока.

— Слышишь?

Я моргаю и кажусь вдруг ранимой и тонкой.

— Варакушка.

Я отвожу взгляд куда-то в сторону — будто солнце скрывается за облаком. Варакушка поёт оглушительно громко, яростно, звонко, из боли и отчаянной надежды быть услышанной; где-то вдалеке тихонько шуршит граммофон, а сердце стучит отчаянно и ясно.

Этот звук правит всем гороскопом.

Звёзды вращаются, вращаются, вращаются, и ночь сменяется другой ночью десятки раз, и всё небо планетария сдвигается, неумолимо стремясь в будущее.

И вот я снова стою напротив, нежная и как будто потерянная, и мы выдыхаем друг другу:

— Я люблю тебя…

lxxvii

Была пятница, когда, наконец, приехал нанятый почти три месяца назад реставратор — редкий специалист, занятый заказами на много недель, а иногда и на годы вперёд.

Колонну в основе текущей крыши было бы, конечно, много легче заменить. Но в дереве были выбиты имена достойных предков, заложивших этот дом, а ещё стояли жжёные оттиски их перстней, — и мне не хотелось просто так выбросить их на свалку. Мастер рассыпал по чердаку чары, что-то простукал, запросил планы, поскрёб дерево ножиком, почесал в затылке и предложил оставить историческую часть как декоративный фрагмент, а основу колонны заменить. Обещал, что замену можно будет провести так, что разница будет почти незаметна непосвящённому.

Я поблагодарила, а затем мы поехали в городской особняк Се.

Зелень скрасила запустение: сад цвёл так буйно, что тёмное здание со слепыми, закрытыми деревянными щитами окнами совсем терялось за ними. Ёши отпер чары, провёл нас к разбитой лестнице, и я во второй раз спустилась в склеп Рода Се.

Сразу после свадьбы я наняла бригаду, которая как следует всё здесь вычистила: убрала пыль и обломки, зацементировала самые вопиющие трещины в стенах и протянули электрическое освещение. Ещё я потратила круглую сумму на то, чтобы мастер вскрыл все банки с ушами, очистил их и заменил жидкость.

И всё равно склеп выглядел неухоженным, мрачным. Может быть, мне

так казалось оттого, что здесь не горели лампадки.

Для реставратора тут было порядочно работы: один из саркофагов довольно сильно пострадал от обрушения потолка, а посмертную маску другого почтенного предка почему-то выполнили в металле, который теперь наполовину сожрала коррозия. Мастер заметно оживился: в отличие от чердака Бишигов, где вопрос был скорее техническим, здесь задача была сложнее и более творческой.

Ёши в обсуждении участвовал мало, а в какой-то момент и вовсе отошёл в сторону. Проводив мастера, я обнаружила его у богатого, действительно излишне старомодного саркофага Озоры Се.

Он был выполнен из бронзы с панелями из тёмного дерева, на которых были вырезаны какие-то сцены из истории колдовских островов. Должно быть, изначально этот саркофаг предназначался для какой-то старой карги, которая любила вспоминать о том, какой зелёной раньше была трава.

— Строит заменить их, наверное, — рассеянно сказал Ёши. — Я вырежу ей что-то, что было ей близко… она любила рыб, держала в квартире огромный аквариум. Когда Озоры не стало, они все передохли.

— Мне кажется, это хорошая мысль, — аккуратно сказала я.

Мне сложно было понять, что он чувствует: у Ёши был чудной талант смотреть вот так, задумчиво и чуть грустно. Вряд ли это можно было назвать горем. Здесь покоилась не столько Озора и сестра, сколько надежда Рода и разбитое прошлое.

— Хочешь поговорить с ней? — неловко предложила я. — Я могу отойти.

— Зачем? Она давно ушла.

— Куда ушла?

Ёши пожал плечами:

— Дальше.

Я нахмурилась.

— Как это — дальше?

Ёши показал жестом куда-то наверх и объяснил всё тем же голосом с едва слышной горчинкой:

— Никто не знает точно, как долго мёртвый сможет являться. Это зависит, говорят, от привязанности к живым, от того, как много нужно передать и рассказать. Иногда это бывает и десять лет, но Озоре нечего было… доделывать. Она давно ушла, ещё осенью. Осталось лишь воспоминание.

Воздух недвижим. И всё во мне было какое-то странное, лёгкое.

— Я не сразу понял, — Ёши вдруг улыбнулся, — мы были не очень близки. Когда она приходила оттуда, из Тьмы, она ещё могла сказать мне что-то… новое. А потом только повторяла всё то, что я ожидал от неё услышать. С родителями было похоже, но тогда я верил им дольше. Я и сейчас говорю иногда с ними. Пусть только воспоминания, но…

— Это тоже, — хрипловато спросила я, — чернокнижие?

Ёши, кажется, удивился.

— Нет, почему же? Можешь прочесть в писаниях Рода Аркеац.

Аркеац говорили с мёртвыми: не только теми, что являлись потомкам, но со всеми, погибшими не позже прошлого полнолуния. Я читала их труды ещё в подростковом возрасте, именно оттуда мы с Ливи почерпнули чары, которыми можно было прогнать дедушку Бернарда, — он любил читать нотации, пока ты лежишь в ванне.

Писали ли там что-то о том, что однажды предки… уходят? Я не помнила.