Хищник

Мэнн Марни

— Я не позволю тебе вернуться на подиум, пока ты не объяснишь мне, в чем дело?

— Мне нравится в тебе эта черта, — усмехнулась она, — ты настойчива и умеешь добиваться своего.

— Перестань строить из себя дурочку! Я серьезно, — сказала я, после того как глотнула воды.

Мое выражение лица прямо говорило о том, что мне сейчас не до шуток.

— Так ты до сих пор не поняла?

— Не поняла, что? — я посмотрела ей пристально в глаза, но они мне ничего не сказали.

— То, что нам нельзя ни с кем встречаться. Нам даже нельзя иметь друзей за пределами «Ачурди».

Мне было разрешено дружить с тобой только потому, что Мина использовала меня, чтобы завербовать тебя.

Нам не разрешено ни с кем встречаться? Даже дружить с теми, кто не был частью нашей организации?

— Они боятся, что, будучи в отношениях, мы расслабимся, потому что влюбленные забывают обо всем, в том числе о клятвах и обещаниях, данных организации, и можем раскрыть их секреты, — продолжила Винтер.

— Но... — я опустила взгляд в пол.

— Ты никогда не задумывалась о том, почему ни у кого из нас нет парней? Почему я тебя всегда привожу в те места, где собираемся только мы с девочками? В конце концов, почему я ни разу не сказала тебе, что иду на свидание?

Действительно, как я могла этого не замечать?

— Просто я была так занята... — прошептала я.

— У тебя не было времени поразмыслить об этом. Я в курсе.

Я сложила руки на животе. Коктейли дали о себе знать, и я почувствовала себя не очень хорошо.

— Ты хочешь сказать, что мы не сможем ни с кем встречаться? Вообще никогда?

Лицо Винтер стало настолько серьезным, что я вздрогнула.

— Только не с посторонними. Мы можем иметь отношения с парнями, которые работают на аукционе, я имею в виду оленей. Ну, или с девушками-животными, которые работают на сцене, если ты по этой части.

Олень. Неужели это наш единственный вариант?

— Беда в том, что Мина не говорит об этом девочкам, когда нанимает их на работу. Она предпочитает оставлять эту информацию при себе. Я просто думала, что ты уже поняла все это.

— Ты не можешь никому говорить, чем ты занимаешься и не можешь никому рассказывать об «Ачурди» за ее пределами. Это создает трудности в сближении с кем-то, кто не состоит в клубе, — говорил мне Никс.

— Но это же не значит, что я не могу с кем-то сближаться? — спрашивала его я.

— Ты сама поймешь это, когда доберешься до этого этапа, — ответила мне Мина тогда.

Вот я и добралась до этого этапа.

— Винтер, — обратилась я к подруге, сжимая ее плечи и стараясь сохранять спокойствие, — ты действительно хочешь сказать, что я никогда не смогу иметь отношений? Не смогу выйти замуж? Завести детей? Разве что, с одним из оленей с аукциона?

Несколько секунд она молчала, не давая ответа.

— Да, это именно то, что я хочу до тебя донести.

Это было, как нож в сердце. Все мое тело дрожало. Я не могла стоять на ногах, а мое дыхание перехватило. Я подошла к ближайшему диванчику и опустилась

на сидение. Склонилась над коленями и старалась глубоко дышать, чтобы побороть паническую атаку, которая завладела моим телом.

Как я допустила это? Почему не задала больше вопросов, прежде чем позволила заклеймить себя? Как я могла думать, что все может быть так идеально? Разве трудно понять, что ради таких денег и красивой жизни, мне придется чем то жертвовать? Почему я не выяснила раньше, чем именно?

Винтер опустилась передо мной на колени, чтобы хоть как-то поддержать меня.

— А что будет, если я сделаю это? Если не послушаюсь и нарушу правила? — спросила я, медленно подняв взгляд на подругу.

— Они просто убьют тебя.

Мне снова стало не хватать воздуха. Мне реально было нечем дышать. Коктейли, выпитые до этого, были готовы вырваться из меня. Чтобы я не делала, было уже невозможно остановить дрожь, панику и страх, разрывающий меня изнутри.

— И если ты не самоубийца, то я бы не стала просить их сделать исключение из правил.

Глава 16

Бородач

Когда мы с заключенным № 1504 подошли к входу в тюрьму, я крепко держал его за запястье чуть выше металлических наручников. Всего через несколько шагов он споткнулся о камень, и одна из его теннисных туфель сорвалась с ноги. Это заставило его потерять равновесие, и он начал падать лицом вперед. Я поймал его ровно в тот момент, когда он практически ударился подбородком о землю. Честно, не знаю, зачем я это сделал. В течение нескольких следующих дней у него, скорее всего, даже не останется подбородка, по крайней мере, в том виде, в котором он находится сейчас. Вероятнее всего, он будет без кожи. Она обычно уходила первой. Следом исчезали конечности.

Как только наш самолет приземлился, Диего сообщил мне, что для заключенного № 1504 предназначалась восьмая камера. Поэтому я сразу проводил его через дверь, дальше по коридору, в тюремный блок.

— Где я? — спросил заключенный, хныкая. — Что вы собираетесь со мной делать?

Он пока ничего не видел, потому что его глаза были завязаны.

Завязанные глаза делали процесс транспортировки гораздо легче. В прошлом, когда заключенные могли видеть, куда их ведут, они просто садились на землю и не двигались с места, поэтому нам приходилось тащить их на руках. К тому же, некоторые их них умудрялись ссаться, и вся их моча попадала на нас.

Нам такого дерьма не надо.

— Продолжай идти, — выпалил я.

— Кто вы такой? Что вам надо? У меня есть деньги. Я могу дать вам много бабла, чтобы вы отпустили меня! Как насчет виллы на Бали? Хотели бы вы иметь недвижимость и...

— Заткнись и шевели своими гребанными ногами, — рявкнул я в ответ.

Когда мы добрались до восьмой камеры, я вставил ключ в замок, провернул его и открыл дверь. В углу была лужа блевотины, и стоял жуткий запах. Пахло не смертью, а самым настоящим человеческим дерьмом.