Хирург
Шрифт:
Женя. Понимаете, они думают, я уникум, а что они вкладывают в это? Я им и сказал, что Гончаров сравнивал доброго и честного Обломова, за которого боялся, за которого переживал, с делягой, который холодно забирает у честных и добрых их имущество, их дело, их все. Но забирают они не существенное, не главное – ольг, а их ольги и сами штольцы стремятся лишь к делам. А Обломов получил главное – и любовь и будущее, то есть детей. А будущее Штольца – дело, а не люди…
Филипп. Женя, Женя, погоди…
Володя. Подожди.
Женя. Нет. Не могу молчать. Я их обижал. Обижал в том разговоре. Обижал их личности. Я для них уникум, а я их обижал. Не они не думают о людях – я не думаю о людях. Это я, я, я не думаю о людях.
Галя подошла к Жене, положила руку на голову и стала тихонько гладить.
– Женя, Женечка, перестань, пожалуйста, потом доскажешь. Филипп. Брось ты городить. Хорошо они к тебе относятся.
Ждут, когда выйдешь на работу. Ты же никогда не делал им пакостей.
– Я их оскорблял. Оскорблял как личности. Показывал, что они не знают, а я знаю.
Володя. Бог с тобой. Ты говорил о Пирогове, Добролюбове, Обломове, при чем тут…
Женя. Плохо говорил. И оперировал с сознанием, что они так не могут еще. А еще Люда.
Володя. Ну так считай, что тебя настигло возмездие. Тебе же Филл как раз об этом и говорил. Возмездие – удел совестливых…
Женя еще активнее, еще быстрее, еще отрывистее стал говорить о своей глобальной вине, потом стал кричать на ребят, а потом сказал: «А ты молчи, а ты молчи» – и наконец замолчал, откинулся в кресле.
Было непонятно, спит ли он, просто так, может быть, откинулся или потерял сознание.
Галя прижимала его голову к спинке кресла.
Ребята растерянно смотрели на него, не понимая, что происходит.
Галя. Травматическая эпилепсия, по-видимому. Но хоть без судорожных припадков. – Она отвернулась от них. – Не трогайте его сейчас. Он быстро придет в себя. А может, и не эпилепсия.
Минуты через полторы Женя открыл глаза.
– Голова болит. Страшно болит голова. Такие частые приступы, ребята, просто ужас. Галя, дай горячее полотенце.
Женя прижал ладони к щекам и к вискам, как бы поддерживая грозящую упасть голову.
Галя положила мокрое полотенце на лоб.
– Ой, горячо, горячо, держи, держи. Не могу.
Лег на диван плашмя. Лежал не долго, поднялся – будто уложили затылок на шляпки вбитых гвоздей.
Поднялся, подошел к замерзшему окну и уткнулся лбом в стекло.
– Ох, кажется, легче. Нет. Опять. – Он оторвался от стекла и побежал в уборную.
Галя взяла стакан с водой и пошла следом.
– Сейчас рвота будет.
Филипп. Мне всегда после рвоты легче, когда мигрень бывает.
Володя. Может, правда легче станет.
Галя. Не та головная боль. – По краю нижнего века у нее была небольшая насыпь, вернее, налив прозрачной жидкости.
Вернулся Женя бледно-зеленоватого цвета.
– Сделай укол, Галя.
Женя. Не нервничай. Не наркотик. Анальгин. Все управлять норовите.
Галя вытащила из шкафчика металлический футлярчик со шприцем и иголками.
– У нас всегда стерильный шприц есть. В спирте лежит.
– Я, ребята, полежу немного. Минут через пятнадцать легче станет.
Филипп. А почему укол, а не таблетка, если тот же анальгин?
Галя. Рвота же будет. Какая ж таблетка.
Оба замолчали. Один стал смотреть в газету, другой в окно.
Что он там увидит, кроме хитросплетений морозных узоров на стекле, разве только в просвете узорном разглядит снежную решетку, закрывающую от них остальной мир.
Молчали.
Ждали.
Они увидели это в первый раз. А сейчас все увидели, все молчат, ждут, а я вспоминаю, что увидел во время приступа.
– Женя, привет, как ты себя чувствуешь? Мы ждем тебя. Временно твои обязанности исполняет Наталья Максимовна.
Это Марина Васильевна пришла. Это ее бодряческие интонации. Да кто ж меня там ждет. Вздор какой. Сейчас начнет рассказывать про что угодно, лишь бы обойти хирургические дела.
– У нас сейчас опять КРУ работает. Опять поднимают все ведомости. Да, Галочка. С удовольствием выпью чайку. Спасибо. Подняли все ведомости и сравнивают, не наслаиваются ли где дежурства у совместителей. Подняли ведомости и в других районах. Не дай Бог, где-то совпадут часы. Высчитывают – и начет или на врача, или на администратора. Вычли из дежурства полчаса на обед и полчаса в конце дежурства перед началом рабочего дня – говорят, отдыхать должны врачи перед работой. А еще пришел приказ…
Никто не заметил. Марина Васильевна продолжает рассказывать. Галя ее слушает и смотрит на меня. Она заметила. Наверное, ничего не было. Ведь не было перед глазами этого пятна. Я просто отключился на минутку. Было. Выло пятно опять.
Пошел, пошел опять теплый воздух. Сейчас, сейчас начнется.
– Женечка, чаю будешь?
Да. Я хотел чаю.
– Здравствуйте, Евгений Львович.
– О о! Здравствуй, Людочка. Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, Евгений Львович, скоро экзамены на аттестат. Уже готовлюсь.
– А в какой институт?
– Только в медицинский.
– Ничего у тебя не болит, Людочка?
– Что вы, Евгений Львович, у меня все, все в порядке. Даже отметки. Я вам так благодарна, Евгений Львович, вы мне ближе сейчас, чем отец. Ему-то я не могу открыться. Как же вас угораздило так? Вы же должны быть вечно здоровы, до самой смерти.
– Женечка! Я тебя сто лет не видала.
– Да, не было у нас основы для общения. А я тебя, Нина, вечность не видал. А что такое вечность?