Хирург
Шрифт:
– Марина Васильевна, но он же опять сегодня не пришел на утреннюю конференцию. Так же нельзя.
– Вы, Татьяна Васильевна, хоть и председатель месткома, но должны понимать, что Мишкину я это простить могу. Он здесь и днем и ночью, его вызывают когда угодно. Он не отходит от больных сутками. Он делает операции, которые делают честь нашей больнице. И если мы дисциплину требуем от кого угодно, от себя в том числе, то Мишкину мы это можем и должны прощать.
– Но ведь остальные видят. Каков пример!
– Почему пример обязательно его опоздания, а не его великолепная и самоотверженная работа. Если бы все работали,
– Как хотите, Марина Васильевна, но я считаю своим долгом, как предместкома, вам это сказать. В конце концов, мы, общественные организации, должны тоже следить и поддерживать труддисциплину. У нас порядок не для отдельных гениев, а для всех, и у всех должны быть условия для проявления своей гениальности. Всем одинаково.
– Всем все одинаково серо, и в работе и в дисциплине. Так? Ну, хорошо, спасибо, Татьяна Васильевна. Я учту. У вас есть еще что ко мне? Нет? Тогда давайте начинать работу.
Стертая женщина вышла. Марина Васильевна кинула ручку на стол и со злостью схватила телефонную трубку.
– Кто?.. Мишкин в отделении?.. Срочно ко мне.
Марина Васильевна стала что-то писать, временами откидывая костяшки на счетах.
Стук в дверь. Дверь открывается, и где-то у притолоки повисает голова Мишкина. Он улыбается:
– Здравствуйте. Ругать будете.
– А ты думал. До каких пор это будет продолжаться?! Почему одни и те же разговоры длятся столько времени уже?
– Марина Васильевна, да я только ночью ушел отсюда.
– А я вам говорила уже, что время вашего ухода – ваше личное дело и вашей совести. Хоть вообще не уходите. Но ничто не снимает с вас обязанности приходить на работу вовремя. И никто вам не позволит манкировать утренней конференцией.
– Сашку накормить надо? Надо. Собаку прогулять надо? Надо. А Галя на дежурстве.
– Ох, Мишкин, Мишкин! Вот тут ты мне уже, – показала, где он у нее – в области шеи, так сказать. – Когда ж ты станешь человеком?
– Каким еще человеком? Вот как эти ваши со стертыми лицами, разговаривающие на птичьем языке: стацлечение, труддисциплина, статкарта, задействовать… Нет уж, Марина Васильевна…
– Ну ладно. Надоел ты мне. Как больной?
– Вы знаете, получше. Положительная динамика. Уже появились шансы. Но я вам скажу, Марина Васильевна, так дальше невозможно. Уже четвертый день все отделение по очереди качает мешок. Все уже без сил.
– Что ты мне это говоришь каждый раз! Ну нет у меня возможности помочь вам. Каждый день, что ли, звонить туда надо?
– Конечно. А вы когда последний раз звонили? Ну, позвоните сейчас.
– Пожалуйста. – Снимает трубку, набирает телефон. – Адам Адамыч? Здравствуйте, дорогой. Как живете-можете? Что нам кинете ценного?.. Как ничего нет? Ну уж бросьте… Адам Адамыч, хирурги у меня уж просто падают… Да. Опять насчет РО. Нельзя работать при сегодняшнем уровне медицины без дыхательных автоматических аппаратов… Да как это можно потерпеть! Четыре дня назад они сделали большую операцию – резекцию поджелудочной железы. Вы понимаете, Адамыч, что это за операция?! И после операции начались неполадки с легкими. Они перевели больного на искусственное дыхание и вот уже четвертый день дышат за него руками. Руками четвертый день! Все отделение занято. Все по очереди: сестры, врачи. И Мишкин, конечно, уродуется со всеми… Как, как?.. Не
– Ну вот, Женя. Что из этого получится, неясно пока. Тебе надо ехать насчет оборудования нового корпуса.
– Да что это за дело для хирурга – заниматься оборудованием!
– Господи! Ну, давай все сначала. Ты хочешь, чтобы у тебя в новом корпусе были твои дыхательные аппараты? Если хочешь, тебе сегодня надо ехать.
– Да у меня больные.
– Когда ты уже уйдешь на пенсию? Или я. Ну не могу я больше с тобой. А ты еще и сына родил. Будет такой же. Сумасшедшим нельзя заводить детей.
Они засмеялись, но Евгений Львович вдруг смех оборвал и посерьезнел.
– А почему, собственно, сумасшедшим нельзя рожать? Это еще вопрос. Ведь, в конце концов, мир меняется и улучшается, в том числе благодаря сумасшедшим. Только они ведь могут выйти за рамки известного, обычного, безопасного.
– Иди ты к черту.
– Нет, действительно, ведь безумие – это, в конце концов, выход за рамки безопасности.
– Слушай, иди, иди, не морочь мне голову. Мне еще вон табеля на зарплату проверять надо. Считать тут не пересчитать.
– Каждый занимается не своим делом. Отдайте бухгалтеру. Не доверяете небось – будете наказаны.
– Ты что?! С луны свалился?! Не знаешь, что ли, что бухгалтерию нам уже год как ликвидировали.
– Как, всю разве?
– Как это всю? Половину, что ли? Ну, мудрец ты, парень.
– Я думал, зарплату только централизованно дают, а бухгалтера все-таки оставили.
– Это ж надо! Как будто не работаешь здесь. Иди, Мишкин, иди. Не доводи до греха.
– Действительно, Марина Васильевна, а как все счета, кто все это делает?
– Кто, кто!! Я. Зам по АХЧ. Аптекарь. Старшая сестра. Диетсестра. Все делают, и все делают плохо, неквалифицированно. Поэтому и проверяю все сама, сижу считаю. Не потому, что лучше их, а просто еще одна проверка, чтобы не ошибиться.
– И так по всему району? И больницы и поликлиники?
– Вот именно. И ясли.
– А зачем?
– Централизованно чтоб все было. Экономия на штате, на аппарате.
– И что ж, стало лучше?
– Наверное, лучше. Теперь у них машина есть электронносчетная, сосчитает им. Ошибок не должно быть. А разве одна больница может нанять ЭВМ?