Химера

Воскресенская Анастасия

Ладно, поеду медленно и осторожно, сказал себе Рамиро. Хорошо, что ночь, и в спину не гудят, понукая. Он снова оглянулся на заднее сидение — Ньет в одеяле беспокоился и постанывал на выдохе. Надо убраться из города, пока он не очухался.

В небе, наконец, грохнуло. Мелькнула зарница и снова, уже без задержки — тягучий скрежещущий гром столкнувшихся над головой составов. Вздрогнул воздух, трепыхнулось и перевернулось в груди сердце. Рамиро нажал на тормоз, и некоторое время кашлял, держась за грудь.

У них тогда с собой было всех лекарств —

йод, марганцовка и пенницилин. Рамиро понятия не имел, как действуют на дролери человеческие медикаменты и больше всего боялся, что навредит лечением. Но ядом оказался не пенницилин, а стальная игла, по всем правилам прокипяченная и обтертая крепкой арварановкой. День, до этого бредивший и метавшийся в жару, вскрикнул, выгнулся дугой и отключился на двое суток.

За эти двое суток Рамиро изрисовал с обеих сторон все пергаменты, снятые с мин-бутылочек. Портретами умирающего дролери, ага. На выставке Академии, посвященной Победе, над ними обрыдались десятки юных барышень.

Рамиро тряхнул головой, шмыгнул носом, в гортань протекла теплая, отдающая железом жидкость.

Пошарил на соседнем сиденьи, добыл четвертинку и выглотал остатки. Похлопал себя по карманам, чертыхнулся, порылся в бардачке, нашел запасенные полпачки.

Затянулся.

В башке прояснело, сердце больше не кувыркалось.

Что за дрянь. Старею, что ли. Отступали из Аганы, так с простреленным плечом трое суток топал при полной выкладке. А тут от пары царапин глюки и тахикардия. И едем мы бодро, ничего не скажешь. Школьник с двойкой быстрее домой идет.

Мимо, визжа покрышками, шарахаясь из стороны в сторону, на огромной скорости пронеслась "орка". На крыше у нее болтался и парусил полуоторвавшийся груз. Рамиро даже разглядел хлопающие перепонки, лезвия когтей и мотающийся по капоту ворох не то хвостов, не то щупалец. Впереди громыхнуло, улица осветилась ярчайшей вспышкой, в ближайшем доме повылетали стекла на первом этаже. Рамирову фризу залепило сорванными листьями и хлопьями вездесущего пуха.

Нет, все-таки надо медленно и осторожно.

Чертов пух горел прямо в воздухе, огненные кольца раз за разом разбегались от факела, который превратилась сумасшедшая "орка". Ревело пламя, и где-то за стенами, за дворами, на соседних улицах откликалось эхо длящегося рева. Или это в башке гудело?

Рамиро свернул в переулки и выехал на Старостержское шоссе. Мигалка над поворотом не работала, на проезжей части лежали сорванные провода, Рамиро их аккуратно объехал. На фонарных столбах и иллюминации висело какое-то черное тряпье, флаги, что ли, ветром завернуло? На встречной полосе стояла брошенная "синичка" с распахнутыми дверцами. Тряпье валялось вокруг и дальше на асфальте.

Сорванный флаг снялся с проводов и повлекся по воздуху, шаркая краем по разделительной полосе, снижаясь, но не падая. Там, где он пролетал, зеленоватый тополиный кисель завивался воронками.

За спиной протяжно застонал Ньет.

Рамиро вздохнул, с сожалением посмотрел на горлышки бутылок с

десертным, сжал зубы и сбавил скорость, на тот случай, если столбы вдруг начнут перебегать дорогу.

Но столбы стояли смирно, правда кое-где они кривились и провисали проводами, кое-где слепли, а по сторонам и выше, за аурой тусклого света, сомкнувшегося над дорогой, ощущалось шевеление и рывки. Гул плыл по асфальту как разлитое машинное масло, "фриза" трудно слушалась. Стрелки на приборах показывали бог весть что, и Рамиро перестал обращать на них внимание.

Белорытский мост открывал пространство неба, полного клубящейся мути и просверков молний. Тот берег был темен и далек, светящийся червячок шоссе терялся в полнимающемся с канала тумане. Сотрясение тверди небесной и тверди земной настигло как раз на середине моста, Рамиро привычно вдавил тормоз.

Сердце опять закувыркалось, Рамиро лег на руль и терпеливо переждал приступ. Снаружи оглушительно шипело и свистело, будто сотни паровых котлов стравливали пар. Сквозь свист было слышно, как мычит и возится Ньет.

— Сейчас, парень, сейчас. — Рамиро сглотнул кровь. Отпустило заложенные уши. — Потерпи немного, скоро приедем.

По каналу, меж низких берегов могучими струями валил пар. Поднимался, как кипящее молоко, переполнял русло, вытеснял зеленоватую сыворотку воздуха. Белый поток сравнялся с полотном моста и полился по разлинованному асфальту. "Фриза" двинулась по крылья, потом по окна в плотной, как пастила, пене.

Воздух снаружи почему-то пах горелым.

За мостом ехать оказалось легче. "Фриза" слушалась, руль поворачивался, куда требовалось, приборы перестали дурить. Или в это в мозгах просвет произошел. Рамиро выдохнул и осторожно прибавил скорость.

* * *

Море кипело. Небо рвалось клочьями, и оглушительный рев перегруженных моторов слышался со всех сторон — и с неба. "Дозорный" содрогнулся, тварь, клубящаяся на горизонте — снова взвыла. Волна небывалой высоты поставила корабль почти вертикально, потом он качнулся, пошел носом вниз. Палуба превратилась в скользкую горку. Полетели плохо принайтованные бочки.

— Заклинило!

— Да, к черту. Новомодные штучки. Но разок жахнули как следует!

— Продолжайте основным!

Из-за надрвыного грохота дизелей приходилось орать. Если моторы сейчас откажут, кораблю конец. Команду "Астеля" даже подобрать не удалось.

Гваль обшлагом утер струившуюся по подбородку кровь, утвердился покрепче и прилип к биноклю. Китель подмышкой лопнул, оказывается. Спина тупо ныла, саданулся.

Король на "Авалакхе"… вот они, держатся пока. У авианосца снесена боковая часть палубы, словно ребенок у игрушки отломил, балуясь, и повреждена надстройка, выглядит чудовищно. "Герцог Лаэрт" отошел, успешно маневрирует и беспрерывно ведет огонь из носовых орудий. Дракону — или кто это — не нравится. Малых кораблей не видно ни одного. Эскадрилья вся в воздухе — а толку. Проще горохом обстреливать.