Химера
Шрифт:
— Спасателей вызвали? Там, на набережной, муниципалы. Там пожарная машина есть. Вы, — он повернулся к соседу, — за рулем? Здесь пять минут, по набережной, под ленту…
— Я безлошадный. — Тот покачал головой. — Не волнуйтесь, скоро уже все закончится. — Неприятное лицо, бесцветные волосы сосульками, рот как у рыбы.
Но Рамиро уже забыл про него.
Там, наверху, еще кто-то был. По темным изогнутым балкам медленно-медленно полз паучок. До Десире ему оставалось десяток ярдов железной паутины.
В пяти минутах езды отсюда его сородичей обматывали проволокой и закидывали в кузова военных грузовиков. А он полз по железным
Медленно-медленно.
Каньявера. Или Каньета. Или Ньер. Или Ньет. Называйте как угодно.
Подползал к человеческой девушке, стоящей на краю пропасти.
Медленно-медленно.
Девушка выпрямилась, привычно расправила плечи, вскинула руки — и легко шагнула в пустоту.
16
В личных покоях короля Герейна было пусто и светло от длинных, не забранных плафонами ламп. Даже занавесей нет на высоченных окнах. Стол, стул, по оштукатуренным стенам развешано оружие, карты, в углу — перекладина со старым летным комбинезоном, прожженным и потрепанным. По правую руку — закрытый дролерийской завесой проем, наверное ведет в спальню. Завеса текла и струилась, как вода, не позволяя видеть обстановку внутри.
— В мое время у короля была гвардия из отпрысков цветных лордов, — сказал Анарен, вспомнив двух стриженых парней в королевских мундирах у дверей, и еще двоих — у входа на галерею.
Вран, черный и злющий, как северный ураган, отбыл со своими людьми на Четверговую. Только что не рычал и зубами не щелкал. Ну да скатертью дорога.
— Да, сейчас тоже так, — Герейн кивнул на простецкую табуретку. Анарен сел, уперев руки в колени.
— У меня — почетная гвардия, у моего сына, Вито — его сверстники, тоже из бывших цветных семей…
— Заложники.
— Да, это так. Однако, сам понимаешь…
— Дролери — лучшие телохранители.
— Точно.
— Это вызывает трения.
— Не без того.
Герейн зашагал по комнате — сапоги блестели — потом расстегнул крючки на вороте, помотал головой.
— Фуф. Сегодняшнее празднество было похоже на мясорубку. Политические последствия будут ужасны. Но тем не менее, я рад видеть тебя… — он запнулся.
— "Я рад видеть тебя, о мой немертвый предок?" — предположил Анарен.
За темными стеклами бесшумно расцветали всплески салюта — стекла, похоже, тоже были непростые.
— А ты немертвый? — во взгляде сереброволосого короля зажегся интерес. — В семейной хронике говорится, что ты пропал без вести после битвы под Маргерией.
— После битвы под Маргерией я жил еще десять лет, — ответил Анарен. — Прятался. После…того, как умерла Летта, мне было все равно.
Герейн смотрел внимательно, не отводя взгляда. Серебряная амальгама дробилась и умножалась, как коридор зеркал, серебро в серебре.
Бесконечная череда королей, не люди и не дролери, нечто среднее… потомки, отпрыски Лавена-странника, хотел ли он для своих детей такой судьбы.
Может и хотел.
— Меня убил король-Ворон. В поединке. Разрубил мне плечо, ключицу и грудную кость. Я неделю лежал в какой-то дыре, подыхал и никак не мог подохнуть окончательно. Лавенги живучи, значешь ли. Я ждал, может придет моя фюльгья… но пришел этот… наймарэ по имени Полночь, посланник Холодного Господина. Предложил стать одним из Ножей. И сказал, что у меня есть сын. Я…не знал, что ребенок выжил. Анарен Эрао Лавенг.
— Ничего этого нет в учебниках. И в летописях тоже. Кроме
— Неудивительно.
— У Алисана фюльгья — оленья кошка, — сказал Герейн, чуть помедлив.
— Вот как.
— Да.
— Когда это произошло? На войне?
— Нет, он… с самого начала. Во время родов что-то пошло не так.
— Жаль я не встретил его. Хотелось бы посмотреть на вас обоих. Помню, как я ломился в монастырь, в котором вас прятали. Жаль, что ничем не смог помочь. Пушечное ядро помешало. Не пережил столкновения с новыми технологиями. Иногда думаю — вот проклятая судьба — вечно опаздывать. Верно, со мной такое потому, что я отступил тогда, под Маргерией… бросил все.
— Жаль и мне. Монастырь я помню плохо — только вспоминаю, как горела башня. Дролери забрали нас прямо оттуда, тетка моя взмолилась Госпоже Дорог. А ты… помнишь все эти семьсот лет?
— Нет, я… не часто возвращаюсь. Три раза было. В остальное время — как в дурном сне, обрывки какие-то бессмысленные. В первый раз я вернулся во время нашествия Драконенка. Мой сын, Эрао, вел войска на юг, в решающую битву. Отец признал его, сделал военачальником. А я… я оказался на противоположной стороне. Осознал себя аккурат посреди драконидского войска. Сын… ради него я и стал Ножом, выторговал взамен на службу Холодному Господину охрану и опеку для него. Да, он и так бы, наверное, справился… он был храбрым мальчиком. Я тогда не нашел ничего лучше, чем попасть под стрелу в первой же битве. Потом темнота… очнулся за пару лет до резни, бродил по Дару, приглядывался, пытался понять — зачем я здесь. Говорят, что если выполнишь то, что хочет от тебя Холодный Господин, то умрешь по настоящему, насовсем. Он заберет свой нож обратно. Так и не понял — началась смута, я быстро сообразил, что к чему, пытался спасти вас, — он смотрел и смотрел в серебряную амальгаму, в сияющие холодные радужки — Вот только…
— Анарен. Твое высочество… — Герейн нахмурился. — Не знаю, чего хочет Холодный Господин, но мы с Сэнни — вот они, живы, здоровы, возвращаем Дар в прежние границы. И в немалой части благодаря тогдашнему твоему предупреждению.
— Не стыдишься ли ты полуночного предка?
— Нет. В первую очередь ты — Лавенг. Я… пожалуй рад. А теперь ты понял, для чего вернулся?
— Кто знает? Я давно в Катандеране, несколько месяцев. Пока прижился… Пытался в кои веки осознать, что натворил тогда, семь сотен лет тому назад. Вот, даже спектакль заказал. В Королевском театре. Глупо, конечно. Древний замшелый Лавенг занимается самокопанием с помощью наемных актеров. Знаешь, я ведь с тех пор ни одного стихотворения не написал. Как отрезало. Нож, что ли, мешает. Думал, может для спектакля напишу последнее. Самое главное. И — ничего. Слова… не складываются. Наверное, живые мертвецы не пишут стихов.
Салют за высоким окном вспыхивал и вспыхивал — безвучно и ярко, рассыпая цветные рефлексы на сияющем серебре. Лицо Герейна оставалось в тени, на самом деле не так уж много света давали эти длинные, слабо гудящие лампы — тоже, наверное, дролерийская выдумка.
— Я тоже не пишу стихов, — сказал потомок. — Подумаешь. Не в стихах счастье. Счастье в единстве границ и охраняемом воздушном пространстве. Вот еще пришлось у всех лордов земли и производства конфисковать, а то они за триста лет бех королей основательно позабыли, что владения им дают Лавенги за службу. Драка была — как на псарне. А насчет стихов я не силен.