Химера

Войскунский Евгений Львович

Волков-Змиевский останавливается. Прикрывает дверь.

— А кто вы, собственно?

— Меня зовут Галина. Георгий Петрович внезапно исчез, я очень тревожусь… Я дочь Штейнберга.

— Вы дочь Леонида Михайловича? Пройдемте ко мне. — Волков-Змиевский ведет ее в свой кабинет. — Присаживайтесь, Галина Леонидовна. Я знаю, что ваш отец умер недавно…

— Он умер седьмого марта.

— Разбился, кажется, в машине?

— Можно я закурю?

— Да, пожалуйста.

— Где же Георгий Петрович? В командировке?

— Нет.

В прошлый понедельник я подвез его до города, и по дороге он сказал, что намерен уволиться с работы. На следующий день пришло по почте его заявление об увольнении, а сам Круглов на работе не появился. Я не знаю, где он.

Галина отворачивается к окну, быстрыми, нервными затяжками курит.

— Так не поступают, — продолжает Волков-Змиевский. — Я, конечно, не формалист, но есть же порядок, который надо соблюдать. У нас были прекрасные отношения, я ведь знаю Георгия Петровича давно, с пятьдесят восьмого года. Я только окончил институт, пришел младшим научным сотрудником, когда Круглов работал тут с вашим отцом. Ну не тут, конечно, но в отделе Рогачева, из которого вообще-то и вырос наш институт…

— Рогачев, — говорит Галина. — Может быть, Рогачев?..

— Я тогда, конечно, не все понимал, просто выполнял их поручения, но было ощущение, что они, ваш отец и Круглов, успешно завершали важное исследование.

— Мне рассказывала мама: они чуть не погибли тогда, в шестидесятом. Какой-то аспирант нашел их полумертвыми и…

— Этим аспирантом был я.

— Вот как! — Галина расплющивает окурок в пепельнице. — Георгий Петрович никогда мне об этом не рассказывал, он вообще о своей работе не любил говорить. Отец тоже. Но мама догадывалась… Что у них произошло тогда в лаборатории?

— Этого я не знаю. Меня, говорю же, они в свои дела не посвящали. Они остались в лаборатории после рабочего дня. Вечером мне вдруг позвонила ваша мама. Вера Николаевна, кажется?

— Вера Никандровна.

— Да. Позвонила и говорит: Леонид Михалыч не пришел с работы, очень беспокоюсь, не могли бы вы поехать в институт… Ну, я схватил машину, помчался. Дверь лаборатории была заперта изнутри. Пришлось взломать. Они оба лежали в глубоком обмороке. Тут и ваша мама приехала. Я вызвал «скорую».

— Это все я знаю. А вот что у них произошло?

— Да, «скорую» вызвал. Позвонил жене Круглова, Марии Васильевне, но не застал. Конечно, Рогачеву позвонил.

— Рогачев, — говорит Галина. — Он не может знать, куда подевался Георгий Петрович?

— Вряд ли. Он болеет, сильно сдал. Вот, может, Мария Васильевна?

— О ней я и думаю. Дайте, пожалуйста, телефон Рогачевых.

* * *

Мария Васильевна Рогачева, в синем тренировочном костюме, замерла в одной из поз хатха-йоги, отрешенно полузакрыв глаза. Телефонный звонок. Мария Васильевна не реагирует. Телефон звонит настойчиво.

— Маша, — раздается дребезжащий голос из соседней

комнаты. — Почему не берешь трубку?

Мария Васильевна, сморгнув неподвижность взгляда, гибко поднимается, идет к телефону.

— Алло?

— Мария Васильевна? — слышит она высокий голос. — Здравствуйте. Это дочь Штейнберга, Галя.

— Здравствуйте, — медленно отвечает Рогачева.

— Ради бога, простите за беспокойство. Уже несколько дней, как исчез Георгий Петрович. Вы, случайно, не знаете…

— Он давно не докладывает мне о своих передвижениях.

— Может быть, ваш сын знает?

— Костя позавчера улетел в Алжир.

— В Алжир?.. Ага… Господи, куда мог подеваться Георгий…

— Я уже вам сказала, не знаю.

— Да… извините…

Мария Васильевна кладет трубку. Только изготовилась к продолжению хатха-йоги, как в комнату, шаркая домашними туфлями, постукивая палкой, вошел Рогачев. В руке у него газета.

— Маша, кто звонил?

— Какая тебе разница?

— Никакой, — мелко кивает Рогачев. — Конечно, никакой нет разницы. Может, звонил президент академии. А может, твой любовник. Какая мне разница?

— Что ты несешь, Глеб? Что ты вечно обижаешься?

— Я обижаюсь? — притворно удивляется Рогачев. — Какое имеет право обижаться вздорный старик, которого ткнули носом в телевизор и велели ни во что не вмешиваться.

— Тебе хочется сорвать на ком-нибудь свою обиду, — терпеливо говорит Мария Васильевна, — но ты прекрасно знаешь, что никто не виноват в том, что ты заболел.

— Конечно, конечно. Никто. Я сам виноват в том, что свалился с инфарктом… Что обзавелся эндартериитом. Сам виноват, что стал никому не нужен…

— Глеб, тебе семьдесят шесть. Согласись, это все-таки возраст.

— Еще бы, еще бы! Я вполне созрел для забвения… для плезри… презлительного пинка в зад…

— Ох! Это, в конце концов, невыносимо, — говорит Мария Васильевна, взбивая перед зеркалом прическу. — Уж кому-кому, а тебе не стоило бы жаловаться на жизнь. Разве ты не достиг всего, что хотел? Почета, денег, славы…

— О чем ты говоришь, Маша? — Рогачев потрясает газетой. — Какая слава, обо мне давно забыли, мое имя перестали упоминать…

— Славы, женщин, — ровным голосом продолжает Мария Васильевна. — Увел молодую жену от своего сотрудника.

— Положим, ты сама вешалась мне на шею.

— Ложь! — Она гневно повертывается к нему. — Не смей меня унижать. Это ты не давал мне проходу. На ушах стоял. Поддалась уговорам восходящего научного светила, ушла от Круглова…

— «Поддалась уговорам», — передразнивает Рогачев. — Что же это ты не устояла?

— Потому что была дура. И прекратим этот разговор.

— Я дал твоему Круглову все, что нужно для серьезной научной работы. Круглову и этому… Штейнбергу. Все условия им создал! А они что? Черной неблагодарностью ответили. Грубияны! Подонки!