Химера
Шрифт:
— Ни тему, ни ее название менять не буду.
— Леня, дружески тебя прошу. Не упрямься…
— Нет.
— Маша жила в коммуналке на улице Марата. Ее родители год назад уехали на Чукотку, в бухту Провидения. Хотели, видно, крупно заработать. Маша осталась одна в большой комнате — это было очень удобно для наших встреч… Ну, тебе не понять, как трудно было в те годы с пристанищем для влюбленных. Положим, и теперь им не легче. Влюбленным всегда трудно…
Круглов поднимается
Маша открывает, и они тихонько идут по тускло освещенному коридору коммунальной квартиры. Из кухни выглядывает пожилая соседка с накрученным на голову полотенцем. Ворчит достаточно внятно:
— Опять хахаля привела.
Маша впускает Круглова в свою комнату рядом с кухней, запирает дверь на ключ, зло говорит:
— Старая стерва! Активистка паршивая! Думает, раз она никому не нужна, значит, ей все позволено!
Круглов привлекает Машу к себе, целует.
— Брось. Ну ее к черту. Я тебя люблю.
Маша закидывает ему руки за шею.
— Юрочка, миленький… А почему глаза грустные?
— Потому что долго в трамвае ехал, от тряски живот разболелся.
— Нет, правда, Юра, что-нибудь случилось?
— Смотри, что я принес, — развертывает он сверток.
— Булочки!
— Не просто булочки. С маслом!
— Ах ты, мой умненький! А я уже чайник налила. — Она включает электрический чайник. — Сейчас закатим пир. Винегрет будешь? Садись, ешь.
— Машенька, как здорово, что мы дипломы защитили и госы свалили, — говорит Круглов, быстро управляясь с едой. — А я уж думал, что никогда не окончу биофак. Ужасно надоело учиться.
— Дай еще положу винегрету. Учиться надоело, теперь придется учить. Говорят, много заявок из школ области. Распределят меня куда-нибудь в Вырицу или Любань учительницей биологии.
— Ну и чем плохо — детишек учить?
— Тебе-то хорошо. На тебя будет заявка из Физиологического института.
— А я откажусь и поеду с тобой в Любань.
— Пей чай, Юрик. Ни в какую Любань ты не поедешь. И я не хочу. Ой, Юрка, изволь сейчас же рассказать, что у тебя произошло. Я же вижу.
— Да у меня-то ничего. А вот в лаборатории у нас… Штейнберга исключили из партии. — Круглов вскакивает, ходит по комнате. — Он и отступник от павловского учения, и клеветник… Мне казалось, они с ума посходили…
— Юра, это после павловской сессии. Помнишь, мы говорили на днях: теперь, после разгрома Орбели, начнут всюду искать…
— Встает этот гад очкастый, Данилов, и говорит: Штейнберг топчет советскую науку. Топчет, видите ли! Дескать, наша наука только тем и занята, что выискивает приоритет, — такое заявление мог сделать только антипатриот, космополит…
— Юра, сядь. Не кипятись.
— Но Данилов — ладно. Завистник, бездарность. Но когда серьезные ученые, Котельников, Саркисян, обвиняют его в вирховианстве, в идеализме… Такое несут! Уши вянут! И ты посмотрела бы, с каким благородным негодованием…
— А Штейнберг что же —
— Если бы! Ему прямо говорили, чуть не упрашивали: признай ошибки, покайся. И не подумал! Я, говорит, в партию вступил в сорок втором, в блокаду… Он ведь зенитчиком был под Ленинградом, знаменитая батарея, полста сбитых самолетов… Обвинение в космополитизме, говорит, так же нелепо, как если бы я сказал, например, что Данилов украл микроскоп. С презрением отметаю. Что же до обвинений в отступничестве от павловского учения, то — ни одного же факта! Давайте говорить как ученые, а не как попугаи, затвердившие одну-две фразы! Вот так… еще больше взъярил собрание…
— Юра, а ты?
— Что я?
— Господи, фронтовики! Что же вы друг за дружку-то не заступаетесь?
— А кто я такой? Лаборант ничтожный. Разве мог помочь Штейнбергу мой голос?
— Нет, конечно… И потом, ведь это…
— Наверное, надо было все-таки… — Круглов мучительно потирает лоб. — Надо было мне взять слово, хоть это и нелепо… Рогачев! Вот кто мог бы помочь. Кандидат наук, завлаб, ему большое прочат в науке будущее. Но и он отмолчался.
— Юра, я понимаю, это опасно — идти против течения…
— Не знаю… Понимаешь, это какая-то не такая опасность, с которой мы управлялись на войне. Не явная…
— Да, да! Нельзя лезть на рожон. Ой, Юрка, перестань метаться! — Маша притягивает Круглова к себе. — Господи, какой потерянный! Обними меня…
Потом в постели они продолжают разговор. Круглов, дымя папиросой, размягченно философствует:
— Что есть жизнь? Жизнь есть радость слияния душ и тел. Эту радость дает женщина. Значит, жизнь — это женщина.
— Ну, знаешь, — посмеивается Маша, уткнувшись носом ему под мышку, — для нас это немножко наоборот.
— Тебе лишь бы спорить. Жизнь есть женщина! Машенька, давай поженимся.
— Ох, Юрочка, не торопись.
— Ну чего, чего ты тянешь? Пойдем завтра и распишемся. Все равно ведь не уйдешь от судьбы.
— Ты — моя судьба? — улыбается, потягивается Маша. — Как славно… Миленький, давай сперва устроимся, работать начнем… зарабатывать…
— Да заработаем! Я знаешь как буду вкалывать? Уф! И на хлеб с маслом заработаю, и на шмотки.
— Шмотки, Юра, мне нужны. — Она приставляет палец к его носу. — Я хочу быть хорошо одетой. — И, повторяя жест: — Хочу, чтоб мой муж не бегал в засаленном кителе…
— Завтра же отдам китель в чистку.
— И придешь на факультет в тельняшке? — смеется Маша. — Юрочка, потерпи немного. Получим распределение, устроимся — тогда и поженимся. Ладно? И хватит дымить. — Она отнимает у Круглова папиросу, тушит в пепельнице. — Юра, завтра же узнай, пришла ли на тебя заявка из института.
— Наверное, пришла. Но, понимаешь, Штейнберг из института уходит, а без него даже не знаю…
— Господи, какая разница? Работа без него не остановится. Дадут тебе тему, врубишься в нее, ведь ты, я знаю, упорный. Защитишь кандидатскую. Слышишь, Юрик?