Хевисбери Гоча
Шрифт:
– Что мне говорить? О чем рассказать вам?… – с горечью воскликнул Гугуа. – Богу ведомо, что не виновен я, но вы видели, как я бежал впереди врага, и кто мне может поверить?… К чему меня мучить, зачем заставлять говорить?… Убейте меня! И вам будет спокойней, и мне!
– Юноша, не трудно умирать мохевцу, – после короткого молчания произнес Гоча, и в голосе его зазвучала ласка. – Но сердце не хочет мириться с тем, что сын нашей родины, вскормленный грудью Хеви, мог изменить своим братьям, мог продать товарищей своих, мог сотрясти нашу землю и низвергнуть на нее небеса!.. Сердце будет стонать вечно, печаль наша станет неизбывной, туман
Сердце Гугуа смягчилось от этих слов, – отеческая тревога слышалась в них, – и Гугуа от всего сердца захотелось убедить этого правдивого человека в своей правоте, в том, что он не предатель.
– Богом клянусь, Гоча, клянусь юношеской честью моей, твоим именем клянусь, что я не виновен, но оправдаться мне нечем, и потому я должен быть казнен, должен умереть.
– Как очутился ты в стане врагов?
– Как?… Ты хочешь, чтобы я рассказал обо всем?… Не надо, Гоча, оставь меня в покое. Ты видишь, трудно мне говорить… Ты всегда был добр ко всем, зачем же нынче ты терзаешь меня?…
– И моя душа не спокойна, Гугуа! Ты сам видишь… Каждое слово, каждый вопрос и меня ранят, как стрела, но долг перед теми велик и одинаков и для тебя, и для меня… Говори правдиво обо всем.
– Хорошо, я буду говорить! – воскликнул Гугуа и обернулся в ту сторону, где стоял Онисе.
От непомерного напряжения лицо несчастного Онисе исказилось страшной гримасой, он весь согнулся, как под непосильной ношей. Снова замолчал Гугуа, сдержав себя, и обратился к судьям:
– Выслушайте меня!.. Я не боюсь смерти… Если вы не казните меня, все равно я не останусь жить. Для чего мне жизнь, опозоренная однажды!.. Так выслушайте же меня… Я буду говорить только правду… Я шел с гор и, когда спустился вниз, столкнулся лицом к лицу с наступающим врагом… Тут я повернулся и пустился бежать к нашим траншеям, чтобы предупредить своих, но враги гнались за мною по пятам, я не успел добежать… Они не стреляли в меня, чтобы выстрелом не всполошить нашей охраны и не выдать себя, а у моего проклятого ружья сломался курок… И вот – наши видели меня, как бежал я впереди врага, и назвали меня предателем… Пусть расступится земля и поглотит меня, если я говорю неправду!
– Зачем ты ходил в горы? – спросил один из судей.
– По делу ходил.
– Ты был один? Гугуа молчал.
– Один был? – переспросил судья.
Гугуа боролся с собою. Не хотел он произносить имени той, которую продолжал любить больше всех на свете, не хотел делать ее мишенью пересудов и сплетен.
– Что в том, один я был или нет? – заговорил наконец Гугуа. – Вы хотели узнать, не предал ли я вас… Я говорю вам: нет, не предавал, – бог тому свидетель! Никогда в моем сердце не рождалось ничего похожего, нет в нем ничего враждебного вам!.. А больше не спрашивайте меня ни о чем, ответы мои не спасут меня, а только отравят мне последние минуты!
Гугуа замолк. Он скрестил руки на груди и не отвечал больше ни на один вопрос. Тяжелым камнем ложилось на плечи Онисе его молчание.
В глубокой тишине ждал народ решения старейшин.
Долго совещались судьи, окружив Гоча тесным кольцом. Наконец расступился их круг. Все вернулись на свои места. Народ взволнованно ждал приговора. И среди общей настороженной тишины снова зазвучал голос Гоча.
– Господи, прости нас, если мы совершаем ошибку! Мы стараемся судить по вразумлению твоему.
– Остановись! – кто-то вдруг прикоснулся к Гоча и прервал его.
Народ глухо зашумел: кто смеет прикасаться к хевисбери, когда тот стоит под сенью верховного знамени? Это был Онисе.
– Остановись, хевисбери! Гугуа прав!.. – крикнул Онисе. Его спутанные волосы взметались, глаза выступали из орбит.
Негодующий ропот усилился. Гоча шевельнул знаменем, колокольчики зазвенели – и тишина водворилась.
– Говори! – приказал он сыну.
– Гугуа прав, – нельзя наказывать невинного! У нас с ним есть причины для кровной вражды. Верно, он шел с гор и свернул вниз на тропинку только затем, чтобы убить меня… Но он натолкнулся на неприятеля… И вы напрасно обвинили его в измене!..
– Кто тебе рассказал все это? – воскликнул Гугуа, и глаза его загорелись подозрением.
– Я слышал все сам, своими ушами… Когда ты говорил, я сидел у дороги в засаде… К чему скрывать?… В гибели моих братьев повинен я, на моей душе грех… Я потерял рассудок, я пропустил врага!.. Гугуа не виновен ни в чем… – торопился досказать Онисе. Он дрожал всем телом.
Слова Онисе упали на толпу, как гром…
Ошеломленный отец дрожал от ужаса, слушая сына. Долго молчал он, потом раздался его слабый голос.
– Вот как понял ты мое наставление! – проговорил он наконец с глубоким укором. – Будь проклят! – вдруг крикну он. – Ты станешь ненавистен для всех, ты осквернил кости предков своих! Нет наказания, достойного тебя!.. Кровь братьев наших вопиет к небу, – обернулся он к судьям, – кровь братьев требует возмездия! Решайте же!
Старейшины посовещались, потом один из них приблизился к Гоча.
– Гоча! Твой сын не предавал Хеви… Юношеская страсть заставила его забыть свой долг…
– Тем суровей должна быть кара! Усы – знак чести мужской, он опозорил их. Мертв для нас Онисе… Он должен быть казнен на костре!..
– Гоча! – обступили хевисбери старейшины. Все напрасно
– Он должен, должен умереть!.. И если у вас не хватает отваги для справедливого приговора, – я, я сам…
Старец выхватил кинжал и с криком: «Изменник должен умереть!» – кинулся к сыну.
Сверкнул клинок, и Онисе рухнул на землю. Кинжал пронзил ему сердце насквозь.
Все это совершилось так стремительно, что никто не успел предотвратить беды.
Страшен был старец в своем исступлении, все испуганно сторонились его.
– Гоча! – подошел к нему наконец Гугуа.
– Ну? – безотчетно, словно откуда-то издали, спросил старик.
– Я говорил тебе, что не виновен я, но все равно мне не жить после такого позора… Не может мужчина слизнуть с себя плевок… Прощай, Гоча! Прощай, мой народ!.. – Гугуа выхватил из-за пояса пистолет, наставил себе в рот дуло, и мозг его взлетел в воздух…
Старик глубоко вздохнул, испуганно огляделся и вздрогнул. Он отшвырнул от себя окровавленный кинжал… Постоял молча. Потом вдруг рухнул на землю и прильнул к холодеющему трупу сына.