Харбинский экспресс
Шрифт:
— Сходи, — разрешила Авдотья. — А я тут побуду. На энтих поглядеть интересно.
— Вот и славненько, — с этими словами комиссар поспешил к выходу.
Невидимый отсюда броневик всхрапнул мотором и укатил.
Чубатый казак ухватил Симановича за волосы всей пятерней и рывком поднял на ноги. Тот закричал пойманной птицей, забился. Но — куда там: железная рука держала крепко, насмерть. Не вывернешься.
— Постойте, — сказал Павел Романович, — погодите, не мучайте его. Он все равно ничего не знает.
— Не усердствуй, касатик, — перебила его Авдотья, — сейчас твоим словам веры нет. Да и как же иначе? Мы ведь для тебя с ним (Авдотья кивнула на ротмистра) враги, ироды бессердечные. Ты нам что угодно навертишь, лишь бы доли своей лютой избегнуть.
И оборвала сама себя, замолчала, глядя на Павла Романовича. Странным сделался ее взгляд — то ли раздумчивым, то ли даже печальным, непонятно.
Между тем чубатый подтащил фотографа к простенку, кинул на лавку. И ловко, в несколько движений, прихлестнул за лодыжки к сиденью — брючным ремнем самого Симановича. Руки же завел ему наверх и на них сам уселся, лишив тем самым злополучного фотографа какой-либо возможности двигаться.
— Ну что, чертяка? — спросил чубатый, глядя на Симановича сверху вниз. — Пробулькнешь теперь словечко?
— Клянусь, я ничего не знаю…
— Ну ладно. Щас разговоришься.
Чубатый снял фуражку и вытащил из-за отворота околыша сапожную кривую иглу длиной вполладони.
Фотограф заверещал и зажмурился.
Тут Авдотья, вздохнув, легко отошла от окна.
— Держите крепче, — сказала она, кивнув на Дохтурова с ротмистром.
Трое мужчин тут же кинулись исполнять приказание: напарник чубатого ухватил за плечи Агранцева, а двое спутников Леля вцепились в Павла Романовича.
— Да не то, дураки, — сказала Авдотья. — Офицера примите. А с дохтуром я отдельно поговорю.
— Авдотья Ивановна, — уважительно проговорил чубатый, — вы бы того… Поостереглись… А ну как бросится?
— Бросится? — со странною интонацией переспросила Авдотья. — Бросится! Ну, напужал!..
И, поманив за собой Дохтурова, пошла к двери в соседнюю комнату.
Павел Романович вышел следом. На ходу увидел, что Агранцев скривился, многозначительно хмыкнув.
Для чего понадобилось уединяться, размышлял на ходу Дохтуров. В самом деле, не для скорых же любовных утех! А впрочем, с эдакой особой всего можно ожидать.
Остановились на пороге другой горницы.
Была она маленькой, похожей на девичью спаленку. Подушечки разнокалиберные, вышитые занавески на окнах, узкая кровать — одиноких снов утешительница. Добротная, с никелированными металлическими шарами. Из дорогих. Баловали, должно быть, здешние хозяева дочку. Интересно, что с ними теперь? Хорошо, если живы…
Первой ступила Авдотья, пропустила мимо
Повернулись друг к другу, встретились глазами.
— Скажи-ка, — промолвила таежная амазонка, — да как на духу: ты и вправду дохтур? Иль только прикидываешься?
Павел Романович удивленно моргнул — не ожидал вопроса.
Авдотья, видя это мгновенное замешательство, усмехнулась:
— Да ты никак решил, что я тя любиться сюда зазвала? Точно, по глазам вижу. Все вы, кобели, одинаковы… Ну так что? — нетерпеливо добавила она. — Слыхал, что спросила?
— Слыхал. Я — доктор.
Она вздохнула.
— Хорошо, коли так… На тебя вся надежа. Это ведь ты того офицера-то врачевал? Я прям диву далась, как скоро морда на нем зажила. Видать, хороший ты лекарь.
— Говори толком. Что случилось?
— Хворая я… По нашей, по бабьей части…
— Понятно. Рассказывай.
Это не заняло много времени — с первых почти слов Павел Романович угадал, в чем дело. Но догадка догадкой, а медицинский осмотр — вещь непреложная. Однако условия для столь деликатных манипуляций были не самые подходящие. Вот когда пригодился бы верный саквояж!
И все ж удалось. Очень кстати в горенке сыскались зеркальце в серебряной оправе и серебряные же чайные ложки в прикроватной тумбочке. Авдотья сперва сильно совестилась, но потом покорилась, стихла.
Роли теперь сместились: красная атаманша стала послушной пациенткой, а пленник — взыскующим врачом.
— Ну как? — спросила Авдотья. — Совсем худо? Ох, да у тебя ж руки в крови!
— Ничего. — Павел Романович покидал испачканные ложки и зеркальце на расстеленный по кровати рушник. — Черт, воды нету. Ладно.
Сел, вытер пальцы концом рушника (все равно выбрасывать), кивнул:
— Садись. — И, глядя в настороженные глаза, спросил: — Плод давно вытравляла? Отвечай как есть!
— Пять недель минуло. — В глазах ее плеснулся страх.
— В общем, так, — сказал Павел Романович. — Помочь тебе можно. Здесь где-то наверняка есть аптека. Если ее ваши молодцы не спалили, я приготовлю мазь. Но это на время, а по-настоящему тебе надо в больницу. В походных условиях излечить тебя до конца невозможно.
— В какую больницу?
— Да хотя бы в Харбин.
— Сдурел! Для меня там леченье простое: на два штыка в землю.
— Ничего. Обойдется, если мы с тобой вместе вернемся.
Авдотья замолчала, глянула с прищуром.
— Вон ты куда! Хоро-ош… От революции меня отворотить метишь?
Павел Романович пожал плечами.
— А много тебе она дала, революция?
— Мне-то? Может, и дала… Да что я — важно, чтоб обчеству стало привольно!
— Да уж, обществу нашему ныне куда как вольготно… — вздохнул Павел Романович.