Харама

Ферлосио Рафаэль Санчес

— Это что, у них просто обычаи другие, их воспитывали совсем не так, как нас. А какое постоянство во всем. Мы сделаем что угодно, пока в настроении. День прошел — глядишь, уже надоело.

— Верно, нет у нас такого упорства и настойчивости. Есть много других хороших качеств, ты сам знаешь, но так, чтобы изо дня в день тук-тук, тук-тук, пока не добьешь до конца, — этого нет, ничего похожего. У нас все по-другому: тяп-ляп — и готово.

— Ну вот, какие они в работе, такие и в дружбе. Все точно так же. Видишь, нам даже смешно, что этот человек ходит сюда с подарками да гостинцами чуть не каждый божий день. И только потому, что мы на процессе дали показания в его пользу,

а это, кстати, было единственно правильным, и мы тут не погрешили ни против одной стороны, ни против другой. Ты представь себе: у них хотели дом отобрать. А ведь люди могли подумать, что он нас подкупил или еще что-нибудь.

— Дело-то, видать, в том, что человек этот считал, — и вполне понятно, — будто в чужой стране каждый встанет против него на защиту своего земляка. А когда увидел, что это не так, что нашлись люди, которые взяли его сторону, тут он проникся к вам благодарностью, ничего удивительного.

— Но ты не думай, что до того мы с ним дружили. Ну, я знал его, встретишь тут, встретишь там, сколько лет уж они живут в Сан-Фернандо. Поздороваешься утром — и вся дружба. Ближе знакомы не были. Так что, когда я выступил в его пользу, я сделал это не по дружбе, а единственно справедливости ради.

Лусио внимательно посмотрел на хозяина кафе:

— Но ты уже знал про его дочь к тому времени, когда начался процесс? Наверняка тебе уже рассказали.

— Что? Ну да, то было лет восемь назад. А почему ты об этом вспомнил?

— Да просто. Может, поэтому ты так решительно и стал на сторону Эснайдера, сам того не сознавая. Вспомни, о чем ты только что мне рассказывал.

Маурисио поджал нижнюю губу. Подумав, сказал:

— Ах, вот что ты думаешь! Нет, тогда я об этом и не вспомнил. — Потом бросил взгляд на дверь и добавил: — Но, пожалуй, не буду утверждать ни то, ни другое. Поди узнай теперь. Кто может сказать, почему он делает так или эдак?

Лусио не спеша заговорил:

— Я никогда не думал, что люди могут помогать другим только из чувства справедливости. В конце-то концов есть одна-единственная справедливость — та, что у нас внутри. — И он постучал себя пальцем по груди. — И обрати внимание: даже те, кто поступает беспристрастно, даже они, хоть в это и трудно поверить, следуют какой-нибудь скрытой причине, какой угодно, когда поступают так, а не иначе.

Маурисио посмотрел на него и ответил:

— Не спорю, потому что знать этого мы не можем — ни ты, ни я, никто другой.

— Стало быть, я прав.

Они шли берегом вниз по реке, обходя расположившихся под кустами людей.

— Не знаю, что это с ними сегодня, — сказала Мели. — Одно занудство…

Фернандо поддал мяч, подкатившийся ему под ноги. Мяч попал в дерево. Какой-то мальчишка закричал: «Ой-ой! Осторожней, вы его продырявите!»

— Я — в форме, — сказал Фернандо, оборачиваясь к Мели. — Что ты сказала?

— Ничего.

Мели шла, сунув руки в карманы брюк. Она разглядывала группы купающихся.

— Куда те подевались?

— Кто?

— Самуэль и прочие.

— Да увидишь ты их, подожди. Придут в кафе. Что тебе так не терпится?

— Вовсе нет.

— Тогда в чем дело?

Они вышли из рощи. По узкому дощатому мостику перебрались через непроточный рукав. Вода в нем была мутная, неподвижная. Рукав этот сходил на нет немного выше по течению, это все, что оставалось от потока, который зимой отделял остров от берега. Теперь рукав пересох почти на всем протяжении, и остров соединился с сушей везде, кроме этого участка, где образовался мыс, связанный с берегом деревянным мостиком.

— Он не очень надежный, — сказала Мели,

глядя в темную, зеленоватую воду.

На берегу росли густые кусты, сплетение грязных прутьев, на которых висели клочья засохшей тины, водорослей. Тут и там проступали мох и плесень. Молодые люди ускорили шаг.

— Как тут противно…

Вдруг навстречу им хлынул поток музыки и веселого гама. В тени огромного дерева они увидели столики, покрытые скатертями в красно-белую клетку. Не было ни одного свободного места, слышался звон стаканов и бутылок, и все покрывал рев работавшего на полную мощность радиоприемника. Площадка представляла собой прямоугольник, огороженный с одной стороны дамбой водоспуска, а с другой — холмом, третью и четвертую его стороны составляли закусочные, расположенные буквой «Г», — белые стены, навесы, обвитые виноградными лозами, и вывески, написанные краской цвета индиго. Повсюду цветущая герань. Зеленый купол большого дерева защищал от солнца всю площадку. За дамбой виднелись лопасти водоспуска, под ним рыжая вода крутилась глубокими воронками, разбиваясь о бетонный цоколь, отводивший ее к узкому желобу, откуда вода с ревом вырывалась на свободу. Они прошли вдоль дамбы, лавируя между столиками, кое-кто провожал Мели глазами. У конца дамбы Мели остановилась и оглядела тех, кто еще загорал на бетонных плитах плотины.

— Никого не видно? — спросил Фернандо.

Мели промолчала, отвела взгляд от плотины, и они пошли дальше. Освобожденная вода снова широко разлилась, извиваясь среди красных островков с редкими клочками зелени. Пошли вдоль оросительного канала, начинавшегося от водохранилища и уходившего вправо, оставили позади грохот водоспуска, шум голосов и музыку. Тут берег был низкий, вровень с водой по обе стороны канала.

— Как красиво! — сказала Мели. — Тут совсем неплохо.

Справа, вдоль канала, ряд черных тополей уходил в глубь полей. Людей здесь было меньше, компании мальчишек бросали в воду камешки и ловили неизвестно что. Вдали виднелись высокие вязы, окружавшие сады, повыше справа — глинобитные стены и дома Сан-Фернандо. Из-за лужайки теперь отчетливо доносилась мелодия «Сибонея». Мели принялась пританцовывать посреди поля, напевая:

— …и-и-и под пальмами то-о-скую и мечтаю о тебе…

— С ума сошла!

Она взглянула на Фернандо:

— Чудак, ноги сами танцуют.

— Сумасшедшая, — повторил он.

Мели смеялась. Они посмотрели в ту сторону, откуда доносилась музыка. Там в центре эспланады, в каких-нибудь ста метрах от реки, стояла еще одна закусочная. На вывеске огромными буквами было выведено: «Большая закусочная Нью-Йорк». Черные буквы немного подтекли. Сама закусочная скорее походила на домик рыбака или садовода. За столиками на открытом воздухе народу было немного. Мели снова принялась танцевать:

— Си-и-и-боней, тебя люблю я, умираю от любви…

На сияющей белизне стены резко выделялись над небольшим окошком с ветхими наличниками следы копоти. Длинные тени черных тополей нацелились на восток, но солнце еще бешено крутилось в вышине, выплескивая жгучий огонь на белесо-грязные пустоши, на покатые склоны холмов. Кто-то на мгновение подставил под солнечные лучи новое оцинкованное ведро и струю воды, разлившуюся по пыльной земле. Оранжевым блеснул поднятый и тут же опорожненный стакан. Солнце еще горело на чьих-то спинах, вспыхивало на серьгах — словно всей этой игрой управлял какой-то волшебник. Волны солнечного света глухо били в землю, лучи роились, устало трепетали, сливаясь в прозрачное марево, обволакивавшее и делавшее неразличимым и чистое, и грязное, и новое, и старое. За желтоватой глинобитной стеной они увидели семь кипарисов.