Харама
Шрифт:
Все трое разом вскочили и помчались к курятнику.
— А ты, Фелисита, не хочешь пойти с ними?
Фелиса покраснела.
— Мне неинтересно, — сказала она сдержанно.
Раздался рев Петриты, которая шлепнулась посреди сада. Она плакала, уткнувшись лицом в землю, и не вставала. Серхио поднялся было, чтобы ей помочь, но Петра остановила его:
— Оставь ее, Серхио. Не надо. Ну-ка, дочка, вставай сейчас же, не то я сама тебя подниму!
Петрита заревела еще громче.
— Ну, я вижу, ты соскучилась по пруту! Я тебе что сказала?
— А
— Ну да! Я ее как себя знаю. Впрочем, плоть от плоти моей, как тебе известно. Она хитрее хитрого, вот что.
Петрита поднялась и продолжала плакать, стоя у стены под навесом. Амадео подошел к ней и потянул за руку, но девочка уперлась, намереваясь и дальше лить слезы под сенью виноградных лоз.
— Ты что, сестренка, не хочешь посмотреть на крольчиху? — спросил Амадео. — Смотрите, какая плакса…
Фелисита сидела рядом с матерью, скрестив руки на груди и глядя в землю невидящим взором, загадочная, отсутствующая, воплощение полной отрешенности. Фелипе затянулся сигарой:
— Ну как?
Брат одобрительно кивнул, выпуская дым. Нинета смотрела на мужа, который созерцал пепел на кончике сигары; он сидел, закинув руку за спинку стула, и в рассеянности перебирал пальцами листья жимолости. Петра вздохнула: «О, господи!» Ее пышная грудь поднялась и опустилась. Она посмотрела на детей. Петрита, успокоившись, присоединилась к братьям. Все трое снова прилипли к металлической сетке, повернувшись спиной ко всему свету. Великая Белая Крольчиха откусывала острыми резцами кусочки салата и поднимала мордочку, глядя на детей и вовсю шевеля носом, усами и пушистыми щеками. Хуанито сказал:
— Она все съест сама, никому не даст. Попробуй, сунься к ней какая-нибудь курица! Она ее как хватит за гребень, сразу кровь потечет.
— Неправда! Она этого не сделает! — возразила Петрита.
Фелипе Оканья меж тем предложил:
— Пора, наверно, попросить по рюмочке чего-нибудь и по чашечке кофе, раз уж сидим с сигарами. Чтоб все удовольствия сразу.
— А твой друг уже кончил обедать?
Фелипе посмотрел на окно кухни. Маурисио и Хусти не было видно, там оставалась только хозяйка дома, которая ела стоя, в левой руке она держала миску с супом, а правой поправляла волосы на лбу, не выпуская ложки.
— В кухне его не видать.
Фаустина заметила, что они смотрят, и показалась в окне.
— Вы ищете моего мужа? — громко спросила она. — Сейчас я его позову.
— Ради бога, не беспокойтесь. Мы подождем, пока он освободится.
Но хозяйка уже исчезла в коридоре.
— К счастью, у меня с собой еще одна сигара, которую я смогу ему предложить. Я знаю, они ему нравятся.
— А у меня тут отложено три пирожных, — сказала Петра. — Надо же хоть как-то соблюсти приличия, без этого нельзя.
Вскоре из двери вышел Маурисио:
— Хорошо пообедали?
— Большое спасибо, Маурисио, — ответила Петра. — Как могло быть иначе в таком великолепном месте, в этой роскошной тени, которую вы тут устроили?
— Аппетит вы скорей
— Ну что вы, здесь так чудесно. Маурисио, мы тут оставили вам всем по пирожному. Вот, возьмите, пожалуйста. — И протянула ему картонную коробку.
— Зря вы так беспокоитесь. Отдайте детям, они от сладостей получают удовольствие куда больше, чем мы…
— Нет уж, будьте любезны взять, дети тут ни при чем; если они едят больше, чем по одному, у них и животы разболеваются и всякие неприятности начинаются, и не хочу больше об этом говорить. А главное — мне хочется угостить вас, хотя бы вот таким пустяком, берите, и все тут. Не возьмете — придется везти обратно в Мадрид, лучше оставьте ваши церемонии.
— Ну ладно, чтобы вас не обидеть…
Он взял картонную коробку, которую Петра протягивала ему через столик, — в ней лежали три подтаявших пирожных, — и подошел к окну кухни, чтобы отдать коробку Фаустине. Та высунулась из окна и крикнула:
— Большое спасибо!
Петра в ответ улыбнулась и помахала ей рукой. Маурисио, жуя пирожное, вернулся к столику.
— Вкусные пирожные, — одобрительно заметил он. — У нас тут нет ничего похожего. Здесь даже не знают и представления не имеют, что это такое. Выпекают только обыкновенный хлеб и булочки, которые комом ложатся вот тут. — И он указал на желудок. — А из кондитерских изделий — ничего, про них и не слыхали.
— О, с этим я не согласна, — сказала Петра. — В деревне тоже бывают свои местные лакомства. В каждой местности — особые, такие, каких в других местах нет, я точно знаю. Ну вот хотя бы асторгское сливочное мороженое, толедский марципан, торты в Алькасаре-де-Сан-Хуан… — Она считала по пальцам и смотрела на Маурисио так, будто все эти яства из разных провинций Испании находились в его распоряжении. — Сорийский крем, кадисская халва и многое, многое другое, всего не сосчитать.
— Да я это знаю, но здесь-то у нас бывает только разве что засахаренный миндаль из Алькала-де-Энареса.
— Ну конечно, еще бы! Миндаль! Разве он не знаменит? Вот что у вас есть: миндаль из Алькала. Это уж ваше местное на все сто процентов.
— И гуадалахарское ромовое печенье, — добавил Фелипе.
— Ну, это далеко отсюда, — возразил Маурисио. — Его выпекают в Алькаррие. — И сделал рукой такой жест, словно отделял Алькаррию от себя.
— А наши края славятся свиной колбасой и сардельками, — сказала невестка наполовину по-каталански.
— Это верно, Нинета, — подтвердил ее муж. — Только, ради бога, говори по-кастильски, как положено. Мы же в Кастилии, верно?
— Ой, прости, муженек, прости. Я нечаянно, вырвалось.
Фелипе смеялся, вдыхая ароматный сигарный дым. Он вытащил третью сигару:
— Держи, Маурисио. Эту я привез специально для тебя.
— Вот это я возьму без всяких разговоров, вы уж меня извините, — сказал Маурисио, склонив голову набок. — Очень уж я люблю эти сигары. Спасибо, друг.
— Не за что. Слушай, ты можешь подать нам кофе и по рюмочке?