Хаос
Шрифт:
В кладовке темно, и глазам нужно время, чтобы привыкнуть, и тут я их вижу. Мия — она жива, вся красная, извивается в руках у моей мамы. Щека у Мии вымазана кровью, но это не ее кровь. У мамы на голове большая рана, на лице порезы. Ее кровь натекла на Мию, и она ее не вытерла, потому что не знает о ней. Глаза у нее открыты, она смотрит прямо на меня, но ничего не видит. Она мертва.
Я подползаю к ним поближе. Пол усыпан стеклом — это бутылки и банки — и залит их содержимым: виски, джином, соленьями. Осколки, будто ножи, полосуют
— Ничего, ничего, — воркую я, — все, ты у меня.
Прижимаю ее к себе, нагибаюсь поцеловать ее в щеку, ощутить ее тепло, впитать аромат младенческой кожи. Она вся горячая. Под руками у меня мокро — подгузник у нее протек, и она пахнет срыгнутым молоком и детской мочой. Но это она срыгнула молоко и она намочила подгузник, и я вдыхаю эти запахи в полном восторге.
Моя девочка.
Моя жизнь.
Живая и снова у меня в объятиях.
Адам
Сара ныряет в кладовку. Что там делается, мне не видно.
— Она там? Ты ее взяла? — кричу я.
Над головой кровля раскалилась просто жутко, даже здесь чувствуется. Я пытаюсь держать себя в руках, не поддаваться эмоциям, быть здесь главным, принимать верные решения, только вот я уже слышал этот треск. Тело помнит палящий жар, кожа орет: «Ты знаешь, каково это. Тебе что, хочется все повторить? Выходи! Сваливай отсюда!» С меня льет пот. От каждого скрипа, каждого шороха над головой меня прямо крючит.
Ну все. Сейчас рухнет.
— Сара! — Голос у меня позорно срывается. — Сара! Ты ее взяла? Давай, выноси!
Слышу, как Мия плачет. Нагибаюсь поглядеть в темноту. Туда набилось три человека — Сара с Мией и ее мама.
— Боже мой!
Сарина мама погибла, у нее полголовы снесено.
Сара держит Мию на руках. Мия по-прежнему плачет, зато она жива.
— Сара, ради бога, вылезай оттуда!
Пячусь, чтобы ей было куда выходить, и тут над головой раздается хруст и шипение. Поднимаю голову — с неба на меня валится бревно.
— Блин!
Бросаюсь в кладовку, налетаю на Сарину маму. Она мешком валится набок, Сара орет, бревно рушится на пол в метре от моей ноги.
— Господи! Господи!
Разворачиваюсь и гляжу назад. Весь коридор завален кровельными плитками, они горят, и жар и пламя так и тянутся к нам. Сверху все падает и падает всякий хлам, и все, что еще не горело, быстро занимается.
Сара никак не может замолчать. В этой крошечной кладовке шума от нее, как от Мии. Гляжу в пламя. Мы в ловушке. Становится жарче, вот-вот дверь тоже вспыхнет, и пламя ворвется к нам. Оранжевое, желтое, белое. Яркое, смотреть больно, но я не могу отвести взгляд. В огне чье-то лицо. Джуниор шатается, валится назад, схватившись за живот, а я падаю, падаю, падаю. Вокруг — огонь. Он плавит кожу, пожирает меня…
Первый язык пламени добирается до косяка.
— Сара! — рявкаю я. — Замолчи, а? Мию напугаешь!
Сквозь ее крики пробиваются слова:
— Огонь! Прямо здесь! Мы попались!
— Вижу!
— Что нам делать?
Глядеть за дверь кладовки — это как в топку смотреть. Соваться туда — безумие. Надо повернуться к пламени спиной, обнять Сару и Мию да так и держать до конца. Надо сказать им, что я их люблю, закрыть глаза и больше не открывать. Здесь найдут четыре трупа.
— Адам! Адам!
Она смотрит на меня и ждет ответа. А что мне отвечать? Никакого плана у меня нет, и страшно мне не меньше, чем ей. Но тут я вспоминаю ее число, и до меня доходит, что оно значит. Мы с ней состаримся вместе. Она уйдет мирно и спокойно. Мы не должны здесь погибнуть. Сарино число — единственное, которое я не хочу менять. Я держался за него с первой секунды, когда увидел ее. И теперь буду держаться.
— Надо выходить сквозь огонь.
Других вариантов нет.
— Не могу! Не могу!
— Я пойду первым, посмотрю, как там. Потом, когда я позову, ты тоже выйдешь. И мы выберемся вместе.
Сара уже не визжит, а плачет — тоненько всхлипывает.
— Сара, мы выберемся. Обязательно.
Я знаю, как это будет. По себе знаю.
Не думай. Не думай. Иди. Давай. Ну!
Отодвигаюсь от Сары, задеваю рукой порог.
Краска пузырится от жара. Передвигаюсь вперед, стараюсь не поднимать голову. От жара трудно дышать. Как будто пламя вообще везде. Передняя часть коридора завалена, я видел, так что лучше всего попробовать выйти, как вошли, сзади, через кухню, куда я отправил бабулю. Огонь очень близко, мне не видно, что происходит по ту сторону. Рухнула уже крыша кухни или еще нет?
Проверять некогда. Волосы тлеют на голове. Если я буду и дальше торчать здесь, то сгорю.
— Сара, надо выходить!
Она смотрит на меня из темноты, словно загнанный зверь, и не шевелится.
— Не могу.
— Бабуля смогла. Все нормально. Только не тормози. Иди, быстро!
Она ползет вперед на коленях, прижимая к себе Мию. Беру ее за локти, помогаю встать и вытаскиваю из кладовки. Глаза у Сары красные. Она пытается держать их открытыми, хотя кругом жарко и ослепительно светло.
— Боже мой. Не могу, не могу!
Приседает.
— Там четыре шага — и все. Четыре шага.
— Мы не сможем. Господи…
— Слушай, некогда ныть.
Нагибаюсь над ней, загораживаю ее от огня. Чувствую, как кожа на спине поджаривается.
— Дай мне ребенка. Дай мне Мию.
Тут она смотрит на меня. Вижу отражение пламени в ее глазах — и посреди хаоса между нами наступает миг тишины. Мы понимаем, что очутились прямо в ее страшном сне.
Вот оно.
Вот как это будет.