Хакер и ведьма
Шрифт:
Более того, я почувствовал, что на ней зашевелились от ужаса волосы.
В огнях от фар проезжающей машины я снова увидел гроб. Он был приклеен к ветровому стеклу в том же самом месте, как и в первый раз. И на нем также были написаны какие-то буквы. «Наверняка, LUCIFER», – устало подумал я. Ужас сменился безразличием и смертельной усталостью.
Из состояния прострации меня вывел щелчок открываемой дистанционным управлением двери соседней «девятки». К ней приближались отец Петр Зубов и Лариса Крикунова. Священник поправил зеркала, залез в салон, покопался там с минуту, вынул какой-то сверток
Сам не знаю почему, но гроб на моем ветровом стекле уже не казался мне важным и знаменательным событием. Все свое внимание я сосредоточил на смешной серенькой шапочке Ларисы. Эта шапочка была единственным, что я мог наблюдать на ней в тот момент. Мне казалось, что она заметила меня за рулем моей машины и сейчас сверлит меня взглядом через зеркало заднего обзора.
Внезапно мне пришло решение. Очнувшись от оцепенения, я дал задний ход и резко вырулил на проезжую часть, на большой скорости миновав «девятку» отца Петра. Я поехал в сторону железнодорожного вокзала, туда, где на тихой улочке располагалась квартира тайных свиданий Ларисы. Я спешил. Времени, по всей видимости, было мало.
Припарковав свою машину в соседнем дворе, я с остервенением снял муляж гробика со стекла и засунул его в бардачок. Как и ожидалось, он был украшен одним из многочисленных имен Сатаны. Я прошел в подъезд хрущевской пятиэтажки и быстро зашел внутрь. Вынув из кармана сделанный сегодня по моему срочному заказу ключ, открыл дверь искомой квартиры.
Сняв ботинки и взяв их в одну руку, другой рукой посветил себе зажигалкой и, как мог, осмотрел помещение. Современная мебель, домашний кинотеатр, широкая двуспальная кровать… Я лишь успел остановить на ней свой взгляд, как мой слух уловил шум в тамбуре трехквартирной секции за дверью. Я быстро принял решение, бросил свои ботинки под кровать и шустро полез вслед за ними.
– Заходите, батюшка, чувствуйте себя, как дома, – послышался звонкий смешливый голосок Ларисы, сопровождаемый звуками открываемой двери.
– Зайду, зайду, ты не сомневайся, – отвечал ей бас Зубова, который слышался уже явственно и мощно. – Образок-то есть у тебя, на который покреститься можно?
– А как же!
Прямо перед моими глазами возникла полоска света. Лариса и Зубов, раздевшись, прошли в комнату.
– Что ж, пои меня чаем, грешница! – весело сказал священник, скрипнув стулом.
– Сейчас поставлю, – с готовностью ответила Лариса и вышла из комнаты.
В течение всего времени, пока Лариса отсутствовала на кухне, я слушал тяжелые вздохи священника Петра Зубова и его невнятное бормотание. К тому же он постоянно ерзал на стуле, отчего комната была все время наполнена скрипом. Можно было сказать, что священник нервничает.
– Чай с травкой, батюшка, – сказал голос Ларисы, которая, по всей видимости, внесла в комнату чашки.
– Оригинальный вкус, – промолвил Зубов, отхлебнув чай.
– Это моя фирменная смесь. Секрет не скажу, даже и не просите.
– И не надо. У меня и так хватает, чем голову забивать. Епархия-то на голове стоит!
В следующие полчаса отец Петр рассказывал своей собеседнице о том, что он опасается репрессий со стороны церковного руководства
Я же все это время лежал на жестком полу и старался менять положение тела только под аккомпанемент баса священника. Я весь напрягся в ожидании того главного, что должно было произойти после чаепития. Учитывая внезапно обнаружившуюся у меня симпатию к «милой грешнице» Крикуновой, радости особой все это мне доставить не могло. Я и не мог тогда предполагать, во что могут вылиться события, произошедшие в этой квартире тем вечером.
Покончив с чаем, Зубов закурил. Это обстоятельство еще более усилило мое нервозное состояние, так как я в силу своего положения курить не мог. А очень хотелось. Несмотря на то что Лариса, по ее собственным словам, терпеть не могла табачного дыма, ни слова протеста она не произнесла. Это задело меня еще больше.
Пробормотав скороговоркой какую-то молитву, отец Петр противным вальяжным тоном сказал:
– Ну, иди сюда, грешница, иди…
Я явственно услышал, как участилось его дыхание.
– Где же ты?..
Послышались звуки расстегиваемой молнии и сдавленный стон Ларисы.
– Не надо так торопиться, – наконец произнесла она. – Откуда такое нетерпение?
– Как откуда? – в тоне Зубова послышалось искреннее удивление. – Говорил же тебе, что служить богу в этой стране никаких нервов не хватит!
– А ты успокойся! – игриво сказала Лариса. – Не люблю нервных и злых!
– Любишь… – возразил Зубов, громко сопя. – Еще как любишь… Сейчас тебе докажу, что любишь…
И с этими словами у меня над головой раздался звук, свидетельствовавший о том, что процесс доказательства поставленной перед священником задачи начался.
– Давай договоримся, что ты не будешь меня жалеть, – проговорила Лариса в перерывах между звуками смачных поцелуев.
– Не буду! – почти звериным, львиным рыком заявил Зубов.
Где-то минуты две на кровати надо мной происходили мало понятная мне возня и сопение. Поскольку возможности наблюдать видеоряд я был лишен, мне пришлось только домысливать происходящее. Скорее всего происходила прелюдия перед исполнением главного произведения вечера.
Наконец возня приобрела вполне осмысленный и целенаправленный характер четких ритмичных движений. Раскачивание кровати сопровождалось громкими вздохами и стонами Ларисы в такт тигриному сопению служителя культа. Сила движений нарастала по амплитуде, а сами движения становились все более ритмичными. У меня перед глазами ни с того ни с сего возник норвежский лыжник, мощно и размашисто идущий по олимпийской лыжне классическим ходом. Активность Зубова в покорении лыжни подстегивали восклицания Ларисы: «Петька… Петенька… Еще немного, еще немножечко… Господи, какое чудо!»