Хаидэ
Шрифт:
— Он сказал. Это они, Хаи. Это жрецы из Паучьих гор. Там, где…
— Ба-бочка! Ба-ыычка! — кричал Кагри, улыбаясь воинам, что обступили его.
— Хаи, нам надо туда. Мы сумеем. Там мой сын!
Княгиня внимательно смотрела на яростное лицо, которое высвечивало прыгающее над костром пламя. Мгновение видела безумный блеск глаз, а после все погружалось в темноту.
— Почему он сказал это тебе, Ахатта?
— Ну… верно, потому что я госпожа ядов. Я пригрозила, что… что поцелую его, — она коротко и сухо засмеялась, — так ласково, как черный паук целует свою добычу. И это мучение, каких не видел свет. И… тьма.
—
— Если убьем, кормить не придется, — строптиво ответил Нар, но княгиня повернулась и смерила советника тяжелым взглядом.
— Я сказала.
— Да, княгиня, да будет небесный учитель всегда добр к тебе.
— Ко всем нам. И к тому, кто лишился ума, тоже.
Ахатта все так же стояла рядом, ловя взгляд подруги. И та сказала ей:
— Мы решим завтра. Время еще есть. Нужно отвезти ребенка в полис, сделаем все, когда вернемся.
— Это долго! А вдруг…
— Иди спать, Ахи.
Ахатта отвернулась и быстро пошла от костров в сторону черной степи. Из темноты тут же мелькнула большая тень — Убог побежал следом.
Хаидэ махнула рукой, отпуская советников, и двинулась к своей палатке, обдумывая происшедшее. Она не верила, что подруга смогла так напугать пленника. Воины, для которых любая женщина либо просто горячее тело, либо что-то вроде любимого коня, бегущего рука об руку, не забыть бы задать хорошего корма и похлопать по ласковой морде, они может и поверили, что госпоже ядов достаточно прошептать колдовские слова и напустить морок злым взглядом. Но не Хаидэ, что лежала рядом с подругой, когда та истекала темной влагой, уползая тайком поедать цветки дурмана. С подругой, которая дала ее сыну грудь, полную отравленного молока, и он жив и смеется, сжимая кулачки. Нет, тут что-то не так.
Как же не хватает Техути! С его ясным спокойным взглядом и умением все облечь в слова! Раньше княгине казалось, дела всегда важнее, но вдруг пришло понимание, что думать надо словами и чем больше знает она их, тем яснее и чище становятся мысли, тем четче их края.
Но ничего. Скоро он вернется. С ним и Теренций, но, главное, она снова будет видеть Техути, говорить с ним и ощущать постоянную поддержку, которой так не хватает.
С ним мне тепло, подумала Хаидэ, на коленях забираясь в палатку к спящему под боком Фитии сыну. Это так важно, чтоб рядом был человек, с которым тепло.
Ахатта бежала по траве, на лету находя ногами кочки и впадины, и ноги сами чутко ступали, отталкиваясь. Не подворачивались и не спотыкались, чтоб не мешать ей смотреть вперед в среднюю темноту бешеными от ярости сухими глазами. Лучше бы плакать, но все слезы кончились там, у палатки, когда думала — сестра ее понимает, поняла, наконец. Но вот сейчас, когда надо кликнуть две семерки лучших воинов и скакать к старым горам, где через узкую щель просвечивают кривые заросли умирающего леса, набежать на жрецов, стоптать, уничтожить, прорваться к матери-горе и спасти ее сына, — сестра медлит. Говорит разумные слова о том, что… Такие холодные, совсем без сердца, без любви. Да как она может?
Затрещав крыльями, вырвалась из-под ноги перепелка, канула в темноту, и Ахатта, наконец, упала, подвернув ступню. Не вставая, размахнулась и ударила кулаком, прошибая мягкое плетение
Сверху на голову легла теплая рука. И другая — на трясущиеся плечи. Убог, пришептывая, помог ей подняться, сел рядом, обнимая и прижимая к себе. Большой, теплый. Сидел, покачивал, как ребенка. Будто Ахатта — собственный сын, а он — мать его Ахатта.
Вот тут бы заплакать, купаясь в жалости к потерянному сыну — кто там, в сердце горы прижимает его к себе, маленького, годовалого. В жалости и к себе — где дитя, которого она так любит, и почему не дано ей простого, женского — обхватить и покачивать, шепотом напевая забавки. Но не было слез. Зато уходил холод, остался лишь под грудью, где вжимался в кожу впечатанный при падении серебряный знак.
— Не ярись, добрая. Ты не только ему теперь мать. Ты просто мать стала. И тебе теперь нельзя много из того, что можно было раньше.
Мужской голос звучал тихо и по-доброму строго. Ахатта хотела заспорить, объяснить, но как-то устала вся и просто сидела молча. Убог сказал еще:
— Эта девочка. Силин. Она теперь водит глазами за тобой, всегда. И сердце ее тоже идет лишь за тобой. Ты думай об этом.
— Отдать девчонке любовь, которую… которая должна…
— А ты не дели. Она большая. Ее так не делят. Ты уже отдала часть сыну сестры, и спасла его. Разве стала она от этого меньше? И теперь тебе каждое слово и каждый шаг думать — вот она, спасенная мной, следит за моим сердцем.
Сильные руки согревали, прижимая к широкой груди. Голос гудел сверху. Ахатта пошевелилась и, просовывая ладонь в распахнутую рубаху, провела пальцами по шраму на ребрах Убога. Он носит на себе знак, с которого начинается ее имя. Кто сделал его?
Шрам был горячее, чем кожа. И мужчину вдруг стало жаль. От этого потеплело внутри. Только там, где знак, все гнездился колючий холод.
— Что. Что я должна? Как?
— Ты поверь сестре, бедная. Поверь. И вы вместе решите правильно. А еще, — он слегка подтолкнул ее, кажется, улыбаясь в темноте, — твоя оса ждет, учи ее всему, что знаешь. Мир степи, смотри, какой он. Ты показываешь пальцем и на кончике пальца — бах, раскрывается что-то. Жук, который плюется острой слюной. Трава-зверь, что просыпается только к большой луне. Кусочки птичиих ночных танцев. Видишь, я чуть-чуть знаю. А ты ой сколько знаешь! Вот и говори ей. И тебе же сказала сестра — возьми еще девочек. Их учи. Ну… Вот так…
— А ненависти? Или вот любви? Учить?
— Не-ет. То не надо. Все будет через простые твои слова о мире. Так не солжешь. И даже не думай туда, вперед, куда думает княгиня. Не думай о наказании и битвах. Просто люби их, своих девочек.
— Как ты странно говоришь. Я соберу их, чтоб сделать смертельными. А ты про любовь.
Он затряс головой. Говорил, подбирая слова, и останавливался, обижаясь на то, что слов мало.
— Ты не знаешь. Не тебе знать. Это оно — большое. А у тебя узкий глазок, глазок на любовь. Он правильный и красивый, но узкий. Если станешь думать туда, бросать мысли по траве, они вдруг превратятся, а? Потемнеют, и запах станет, такой вот. Ненужный.