Хаидэ
Шрифт:
— Тебе ли не знать, сколько трудов я…
— Полно! Полно! — гость рассмеялся, встряхивая рукой, будто испачкался, — ты столько времени потратила на приручение великана и где он теперь? Возилась с его подружкой, даже с двумя. Одну выбелила и подсунула здоровяку, а он возьми да и убеги с этой полумертвой дурочкой. Другую следила во снах, но, я вижу, связь потеряна? Что такое труды, если они ничего не дают матери Тьме? Или думаешь, все это, — он обвел рукой светлое пространство, и тяжелый браслет сверкнул синими камнями, — тебе чистая награда за промахи? Что
— Некоторые дела требуют времени, — сухо ответила Онторо, садясь и натягивая на голые бедра светлое покрывало, — тебе ли не знать, будущий бессмертный.
— Да. Особенно если вспомнить, сколько времени я потратил на тебя, к примеру.
Девушка поправила тонкие косички, уложила их по плечам. Надо сегодня приказать рабыням расплести, а то болит голова, подумала мимолетно. И мысль о рабынях столкнулась с проговоренной жрецом угрозой о том, что все данное ей может быть отобрано. Что же, снова возвращаться в каменный каземат с дощатым столом, уставленным пузырьками и плошками? Слушать пьяные вопли стражей пролома над своей головой?
— Великий учитель… Вечно буду благодарна тебе за науку. Именно ты сделал из тощей забитой девчонки — меня. Такую. И скажи, разве плохо у тебя получилось?
Жрец Удовольствий оглядел точеное тело, высокую шею, обвитую цепочками, узкое лицо, тонко и прихотливо расписанное белилами и охрой.
— Я хорошо поработал, — согласился самодовольно.
— А есть еще тут, — она приложила черный палец к своему лбу, — и поверь, я не подведу тебя. Мать тьма будет довольна. Я расскажу тебе, что делаю.
Она вытянула руки и, растопыривая пальцы, стала сплетать их и скрещивать, сопровождая жестами медленный рассказ:
— Люди связаны, вот так. Мы забываем об этом, прости, ведь к нам идут те, кто рвут эти связи. Черные на острове чураются друг друга, каждый из них сам по себе. Там же, куда я кидаю свои сны, там нитки превращаются в канаты. И если кто-то один не поддается, я просто подталкиваю другого. Он потянет за нужную мне нить. Все придет в движение, но начнется оно с другой стороны, только и всего. Это и есть моя паутина. Мать Тьма это видит, потому я — жрица.
— Значит, твои жаркие бедра, начиненные моей наукой, они дергают нитку?
Она кивнула прозвучавшему в мужском голосе сарказму:
— Иногда и так. Но сейчас не мои бедра. А той, за кем идет охота. Нам нужны эти двое — великан Нуба и степная княжна. Он брошен миром, скитается в безмолвии, закрыв ото всех свою душу. А она так чиста и сильна, что даже если я поселюсь у нее в голове, не поддастся. Но рядом с ней двое. Подруга, отравленная ядами Паучьей горы. Подожди, дай я скажу! С ней сложно, потому что княгиня любит ее и держит. Сколько же сил в этой мелкой белой дикарке, если все, кто рядом с ней, черпают, как из бездонного колодца, и сами становятся сильнее! Да, пока отравленная недоумка прилипает душой к своей сановной подружке, она крепка. Они держат друга друга и не дают упасть. Но есть мужчина, что хочет княжну. Мои силы сейчас направлены на него. И он поддается. Именно он взрежет ее броню
Говоря, Онторо чувствовала, как жарко становится животу. Побежденная далекая соперница, плачущая, измученная страданиями и предательством, на коленях молящая о пощаде и послушно исполняющая приказания. Это взволновало ее так, как не волновал даже Нуба.
Голос задрожал и сорвался.
— Ты думал, когда я посылала варваров за беременной бабой, я надеялась, что они возьмут ее в плен, сломят побоями и пытками?
Задавая вопрос, она постаралась забыть, что сама думала именно так. Надеялась — грубая сила сработает там, где нужна долгая и кропотливая работа коварства…
— Ха! Главное, что случилось — отравленная приживала получила в свои руки наш знак! Знак паука добавит ей яду. И она сломается. Каково будет княгине, когда лучшая подруга, сестра — предаст ее, как уже предавала и ее, и свое племя, и даже своего любимого муженька.
— А если она устоит? — холодный голос жреца отрезвил Онторо, и видения исчезли.
— Тогда знак попадет к египтянину. И тут не будет промашки. Поверь. Так вершатся дела там, где нитками связаны все. Надо только понять, какая из нитей уже гниет и порвется быстрее других. И за какую тогда потянуть мне.
Мужчина опустил голову, задумчиво накручивая на палец белую прядь. Потом кивнул и встал.
— Ты говоришь разумно. Это может сработать. Если тебе нужна моя помощь, я дам ее, попроси.
«А ты в ответ потребуешь немалой платы». Онторо сидела, глядя в ледяные глаза. И тоже кивнула в ответ.
— Конечно, любимый учитель. Если я перестану справляться, приползу на коленях, целуя каждый палец на твоей правой ноге, по очереди, и моля о снисхождении.
Жрец поднял светлые брови, испытующе глядя в искреннее лицо. Но правильные черты не дрогнули под оранжево-белой росписью.
— Да будет мать Тьма всегда милостива к тебе, черная жрица, плети свою паутину.
Держа штору на выход из покоев, стоя вполоборота, спросил, усмехаясь:
— Может быть, тебе нужна иная поддержка? Прямо сейчас? Мы можем вспомнить некоторые сладкие уроки…
— Благодарю тебя, но — нет. Я окунусь в бассейн, расплету косы и снова лягу. Попробую найти в новом сне потерянного Нубу.
— Я пришлю тебе свежих фруктов.
Штора заколыхалась, пересыпая тканые золотом и серебром полосы.
Онторо легла, откидывая покрывало, вытянулась, оглаживая горячие бока. Мать Тьма щедро одарила египтянина. Если каждая женщина там, в степях у прохладных морей, будет получать то же, что получила во сне она, сливаясь черным телом с его — быстрым, жестким и сладким, то она завидует каждой женщине.
Но — Нуба. Ей нужен только он.
— Мать Тьма… — голос был тихим, но перекрестья лучей дрогнули и потускнели, — ты в моей душе и в моем сердце. Ни единого желания не скрыть от тебя, и потому я разъята перед твоими темными глазами. Так же, как разъято сейчас мое тело перед подаренным тобой ласковым светом.