Хаидэ
Шрифт:
Как хорошо, что она решилась и пошла в темную арку. Опять же — золото… Надо придумать, что сказать о браслете Теренцию. Если заметит. Он старый, уже давно не замечает ничего.
Среди фигур, что слонялись, закрывая от нее свет, она одна сидела неподвижно. Не замечая, что сбоку за колонной стоит Теренций, разглядывая торжествующее щекастое лицо, сжатый кулак с хвостиками цепочек и криво торчащую под хитоном подушку.
По уму, лениво размышлял торговец, надо бы всыпать ей плетей, спустить кожу до мяса. И после отправить с глаз, в рыбацкую деревню. Пусть квасит
Он отвернулся и побрел к своему клине, держа в опущенной руке чашу. Надо бы. Но ему все равно.
— Тихо! Тише, демон сейчас скажет! — пронесся по толпе говор. Все затихли, толпясь и выбирая место получше.
Техути оглянулся, упиваясь жадным вниманием гостей. Плеснул в чашу вина и уронил туда горошину зелья, зажатую в пальцах. Протянул ее демону, и, не отпуская, повысил голос, чтоб его слышали все:
— Ты убивал львов, великан?
— Иму! Иму убивал, — согласился демон, дергая к себе чашу.
Техути отпустил витую ручку и жестом пригласил зрителей любоваться, как запрокидывается изуродованное лицо. Те шептались, женщины всплескивали руками.
— Ты не боишься смерти? Говорят, ее нет для тебя?
— Иму убил смерть! — великан сунул чашу на стол, схватил с подноса кость с куском жареного мяса.
— Как можно убить смерть? — Техути снова обвел глазами толпу, — верно ты хвастаешь. Ты просто силен, но всегда может найтись кто-то ловкий. Хитрее тебя. И ты умрешь. Подумай об этом.
Он посмотрел на Канарию, что стояла напротив, пылая темным лицом. Она жаждет любви урода. Была так неосмотрительна, что приказала Техути, своему возлюбленному, все устроить. Посмела утром призвать его и распорядиться, куда повести, и где будет стоять сосуд с любовным зельем. Жадная расчетливая самка. Позаботилась, вдруг демон устанет в битве и ему не хватит сил на любовные игры. А как же Техути? Зря Канария думает, что он спустит ей оскорбления. Очень зря.
— Я спросил. Что же ты молчишь?
Вместо ответа Иму обхватил рукой толстое горло кувшина и сжал пальцы. Поднял руку, показывая красное вино на ладони. А вместо кувшина на столе валялась горсть мелких осколков в темной луже.
… Он похваляется силой. Ну что же. Если сейчас кошки не выгрызут ему лицо, и если он даже справится с удавом, то Техути сам выйдет драться. К тому времени зелье подействует по-настоящему и великан получит, наконец, долгожданную встречу с собственной смертью. А Канарию он утешит. Своей любовью. Но с нынешнего дня она уже никогда не посмеет взнуздывать его, садиться верхом и понукать, извиваясь в бешеной страсти. Он сам сгребет черные волосы, наматывая их на кулак…
— Посмотрите, высокие гости, как выглядит сила, лишенная ума! Он убивает, потому что тело его жаждет смертей. И не думает о том, что лишает кого-то жизней. Вот как выглядит зло, оно путешествует по миру, собирая зрителей! Нам нравится смотреть, как смерть сражается со смертью. И нет жалости в наших сердцах.
Он возвысил голос:
— И это правильно!
Разгоряченные гости одобрительно взвыли, размахивая руками и притопывая.
Обглоданная кость со стуком прокатилась по столу.
Техути встал, кланяясь зрителям. Поднял ухоженные руки.
— Демон поел и утолил жажду. Делайте ставки, уважаемые
«Или питон расправится с ним»…
За спинами гостей, гремя и звеня, поползли скрытые за деревцами железные решетки. Рабы, подтаскивая их, скрепляли замками и обвивали цепями. Другие тащили деревянные скамьи, ставили лесенкой и, проверив, хорошо ли все закреплено, набрасывали на струганое дерево покрывала, раскладывали подушки. Шли по лесенкам рабыни с корзинками, усыпая сиденья розовыми и жасминовыми лепестками, ставили на ковры кувшины с питьем и маленькие подносики со сладостями. Уставшие музыканты, наскоро перекусив, пока Техути упражнялся в красноречии, завели длинную мелодию, разрывая ее тревожным постукиванием бубнов.
Хаидэ, по-прежнему стоя с другой стороны бассейна, через прутья решеток видела, как два раба унесли стол. И Техути, последний раз поклонившись, вышел в узкий проход, который тут же заперли, грохоча тяжелым засовом.
Нуба не слышал ее. Она звала, изо всех сил. Но вместо прежнего, чуткого к ее зову черного друга и защитника, в пустоте, залитой багровым светом факелов, стоял демон, усмехаясь страшной ухмылкой. Медленно поворачивался, пугая женщин оскалом зубов и веком, опущенным поверх вытекшего глаза. И, найдя взглядом восседавшую на самом верху Канарию, поднял руки в приветственном жесте. Заорал невнятное, перемежая месиво слов торжествующим хохотом.
Его нет. Нет ее Нубы. Переродился, стал демоном. Ничего человеческого не осталось внутри большого мускулистого тела, в нем теперь лишь смерть.
Так может быть, Техути сумел острым умом увидеть то, что не видно ей, из-за любви и памяти, ослепившей разум? Может быть, это его попытка сделать мир немного лучше? Как она может верить себе, если несколько месяцев жизни получала сплошные опровержения стройной картины мира? Ее любовь, что хотела быть вечной, умирает. Ее сына украла сестра. И пыталась убить. Ее племя отреклось от нее. И вот стоит последний человек ее сердца, думать о котором она не переставала все эти годы. С тоской, с грустной печалью, с надеждой, что где-то он обрел счастье. А после с надеждой, что он вернется. И эта последняя надежда держала ее. Оказывается, лишь она одна и держала ее, поняла княгиня, глядя на зверя, что расхаживал за прутьями, взрыкивал и ухмылялся испуганному ропоту, жадно скалил зубы, предвкушая смерть. И не откликался на ее зов.
Техути предал ее. Но она должна быть справедливой. Да, он уходит все дальше. Но то, что делает сейчас, может быть, это доброе дело, и, подарив смерть демону, он избавит мир от части зла?
Сделав шаг к бортику, она присела на корточки, опираясь руками о каменный край. Позади тихо переговаривались рабы и слуги, не занятые с гостями. Никто еще не нашел двух мужчин, лежащих без сознания на заднем дворе. Никто не обращался к ней и не подходил. Она одна.
Одна.
Низкое рычание заполнило настороженную тишину. Пятнистые тела, облитые красным светом факелов, замерли, исподлобья следя за черным великаном, что пригнулся, разведя руки, и тоже следя за двумя холеными большими кошками. Ловкими, как дуновение ледяного ветра.