Хаидэ
Шрифт:
«Он зовет… нет, его зовет… Кто… Кто?»
— Нуба! Мой Нуба!
Задавая вопрос, который в голове мгновенно превратился в широкое лезвие, что погружалось в мозг, медленно поворачиваясь, она уже знала, кто может так звать ее возлюбленного. И гнала от себя ответ. Но усилие тут же превращалось в глухие короткие удары в переносицу, и следующее усилие — избавиться от видения, как узкое красивое лицо сминается и бугрится от каждого удара — несло еще одну боль. Тысячи видов боли набрасывались на ее голову, растекаясь и расползаясь по телу, перепрыгивая через круглые спины, похожие на гладкие спины жирных
— Сей-чассс же-эээ!!! — загрохотала боль, кусая и теребя. И Онторо, сдаваясь, упала на живот, придавливая лицо к полу. Ничего не надо. Замереть, покориться.
— КОГО ТЫ СЛЫ-ШИШЬ? — слова прогрохотали каменными глыбами, валясь на ее голову, и каждое размозжило ее, укатывая тяжелые бока, блестящие красным и серым.
Она не ответила, зная, что боль не даст открыть рот. И не было рта. Лица не было, глаз и носа. Все расчавкалось под глыбами боли, что вдруг превратилась в горячую змею, заползла под горло и потянула наверх, задирая ей подбородок.
Метнув хвостом, боль вцепилась его острым кончиком в сжатые губы, и, вползая, расшатывая зубы, разомкнула ей челюсти, вливая в глотку кровь боли, раскаленную жижу, чтоб выжечь все ее нутро.
— ВЫ-ПЕЙ!
Клубок прокатился в желудок, растекся там, остывая.
И боль сжалась, подбирая мохнатые лапы с крючками на сочленениях. Засела внутри головы щетинистой лепешкой с тысячей торчащих лапок.
Онторо приоткрыла глаза. Перед ней маячило белое пятно с равномерным узором по верхнему краю. Фигурки брели одна за другой, куда-то в бесконечность, и ее затошнило от мерности хода.
— У-ы-ы… к, — сказало горло, извергая на белое только что выпитую жижу.
А в губы снова ткнулся твердый полукруглый край, плеская острой вонью.
— Пей снова!
Слабо дергая задранной головой, Онторо сделала еще один глоток. Сжалась, ожидая приступа. Но щетинистая лепешка, подрагивая, стягивалась в маленький камушек, засевший в самом центре головы. И не распускала колючих лапок.
Теперь она уже сама тянулась губами, всасывая жидкость, торопливо и гулко глотала. Замычала, когда край отдалился, и невозможно было дотянуться до него — жесткая рука все еще держала ее горло.
— Хватит, — жрец Удовольствий поставил чашу подальше на пол. Ловко перехватывая вялое тело, усадил, прислонив к ложу.
— Это питье покрепче твоих зелий, гибкая тварь?
Онторо подняла тусклые глаза на жреца. Камушек в голове шевельнулся, и она прохрипела испуганно:
— Еще!
— Нет. Иначе не сможешь вернуться.
— От-ку-да? Я…
— Ты нашла тех, кого искала. Но ты слабее ее.
— Я зна…
— Вот я и помог тебе. Боли уже нет?
Он оглядел мокрые складки на груди, поморщился, вытирая пальцы о край белого, искусно расшитого хитона.
— Вдруг она… вернется, мой жрец? Глоток. Один…
Вставая, жрец нагнулся и, подхватывая на руки вялое тело девушки, стал укладывать на постель. Она слабо цеплялась за его плечи, как маленькая испуганная девочка.
— Ты рвалась к нам, гибкая
Отцепляя от своих плеч ее руки, уложил их на голый живот, сплетая пальцы безжизненных кистей. Повернул Онторо набок, прошелся руками по бедрам и ногам, чуть сгибая ей колени.
— Тебе дан дар, довольно сильный. Обладая им, ты решила, это и все. — Он открывает тебе все пути и все двери.
Осторожно снял с плеч измаранный хитон, скинул его на пол. Звякнули, падая на скомканную ткань витые браслеты и оплечья, упал шитый серебром пояс. Лежа на боку, с черными, веером раскиданными косичками, Онторо послушно держала руки сплетенными перед своим животом.
— А когда я говорил тебе об испытаниях, новых и новых, ты всякий раз считала, что я, коварный жрец, строю козни. И не пускаю тебя в светлый эдем темноты.
Жрец вынул из мочек длинные серьги с синими камнями, оправленными в тяжелое серебро. Бросил в кучу украшений на полу. И остался лишь с белоснежными волосами, заплетенными в три косы, на конце каждой — острый, как навершие стрелы, серебряный наконечник-обхват. Лег на бок, прижался к черному телу Онторо, вминая свои согнутые колени в ее, и просунул одну руку под талию, а другую положил сверху, обхватывая ладонью ее грудь.
— И вот ты стоишь на пороге темного рая, гибкая тварь. Сейчас заснешь, и возьмешь меня с собой.
— Я…
— А сумеешь ли вернуться, твое умение. Куи-куи, красавица…
Он тепло дышал ей в шею. И затихая, она задышала в такт, чувствуя спиной его обнаженную грудь, а ягодицами — теплый живот. Плавно и все быстрее утекая в сон, мчась по нему, как по смазанному жиром желобу, краем глаза видя размазанные в серое полосы времени и расстояний, она вдруг вспомнила, — так спала с матерью. Их постель в крошечной нищей хижине была узкой, и мать прижималась к ней, окутывая большим телом, так же дышала в шею. Маленькая Онторо засыпала, зная — с ней ничего не случится. Никогда.
Увлекаемый ее сном, жрец засыпал рядом. И тоже мчась по узкому желобу с поднятыми краями, пробормотал:
— Неси белого всадника, черная кобылица.
Вселенная мерно дышала. Поднимала бесконечную грудь, и серые с зеленым полосы превращались в ярко мелькающие картины. Огромные, полные бесчисленных деталей. Но ни одной не успевали ухватить спящие глаза, выдох сворачивал мир в бегущую все быстрее размазанную полосу. В животе нестерпимо щекотало, легкие стягивались в тугие свитки, каменели, лишенные воздуха. И с радостной болью расправлялись, раскатываясь белоснежными покрывалами с загнутым краем, что угрожал тут же завернуться снова. Черные тонкие косы бились о голую кожу, жаля кончиками волос, ползали, как живые змейки. И переплетались с белыми удавами толстых кос жреца. Тяжелела на груди твердая рука и вдруг слабела, раскрывая сильные пальцы. А спина сладко ныла, чувствуя тяжесть желанного всадника, что прижимался, становясь одним с ней целым, толкал животом и корнем в круглые ягодицы, и его колени чувствовала она, как вторые свои. Гладкие ступни, что лежали между ее ступнями, казались ей собственными ногами, и было это таким счастьем, какого никогда не дарил ей жрец в самых изысканных их забавах.