Хаджи

Юрис Леон

Десятками, сотнями, тысячами сливки арабской Палестины ликвидировали свое имущество, забирали вклады и бежали из страны. Арабская община сразу лишилась своих врачей, юристов, землевладельцев, общественных лидеров, политиков, преподавателей, крупных торговцев, банкиров, производителей, интеллигенции, писателей. За недели дей-ствия плана раздела около тридцати тысяч семей - более ста тысяч человек просто поки-нули Палестину, предпочитая пересидеть грядущую войну в более комфортных предме-стьях Бейрута и Каира или на европейском континенте.

Ни одного предупреждения, ни одного выстрела

не было со стороны евреев; но они не выказали ни желания, ни храбрости вступить в войну за освобождение арабской Пале-стины. Не было у них никаких чувств к палестинской нации, ибо таковой никогда не су-ществовало. Они знали, что победа арабов будет означать состояние хаоса, где им сужде-но быть скорее жертвами, чем победителями. Палестинское арабское руководство попро-сту себялюбиво покинуло свою страну, не думая о населении.

Торговля, образование, общественные и медицинские службы, сельскохозяйствен-ный рынок, банки, связь остановились, прекратилось строительство, закрылись предпри-ятия, и арабская община лишилась идеологии. Добровольное изгнание богатых и значи-тельных людей лишило оставшихся всякого ответственного руководства. Не удивительно, что простой феллах и мелкий торговец очень пострадали от его отъезда. Видя дезертирст-во почти каждого видного и уважаемого лица, начали постепенно просачиваться из стра-ны и другие семьи. Это положило начало эффекту зыби, который взорвался всеобщим бегством, бегством, имевшим своим результатом проблему беженцев, с которой предстоя-ло столкнуться палестинским арабам.

Английский патруль вошел в Табу для обычного контроля. Возглавлявший его лей-тенант вошел в кафе и отозвал в сторону Фарука, чтобы не слышали другие.

– Фавзи Кабир в Яффо на своей вилле, - сказал офицер.
– Он желает поскорее уви-деть тебя. Что сказать, когда ты там будешь?

– Я могу приехать на следующий день после субботы.

– Никто не должен знать, особенно твой брат, - сказал лейтенант.

– Да, конечно.

– Подозрения не возникнет?

– Нет, нет. Я просто скажу Ибрагиму, что товара осталось маловато и мне надо съез-дить за ним в Яффо.

– Никто, повторяю, никто не должен знать, кто за тобой послал.

– Понимаю. А что хочет от меня эфенди?

Офицер пожал плечами.

– Я лишь передаю, что сказано, - ответил он.

Люди Кабира поджидали Фарука и сразу же увидели его, когда он выходил из авто-буса возле Часовой башни в центре Яффо. Его быстренько увезли в машине с задернуты-ми занавесками.

Вилла Кабира находилась напротив отеля "Шотландский дом" над портом. Фарук не раз бывал там, чтобы платить ежегодную ренту Табы, но никогда еще это не делалось втайне. Тайный вызов вогнал его в тревогу, он сильно потел, и в животе у него урчало.

Фарука приветствовали с необычной теплотой. Это усилило его подозрения.

– Как дела в Табе, брат?
– спросил Кабир.

– Очень туго.

– Как люди настроены?

– На нас оказывают сильное давление со стороны Абдул Кадара, чтобы мы вступали в его ополчение.

– Вступил кто-нибудь?

– Некоторые по секрету обещали. Им нужно подождать, пока хаджи Ибрагим даст свое благословение.

–

Ах да, твой брат. Что он об этом говорит?

– С тех пор, как вернулся из Дамаска, говорит мало. Он, конечно, в ярости на все бо-гатые семьи, что нас бросили.

– Да, их побег внес беспорядок в торговлю. У меня будет жуткая проблема в этом году с отгрузкой моих апельсинов. Мы не должны забывать трусливого поведения тех, кто сбежал. Когда война кончится, в Палестине появится много новых лидеров.

Фарук дважды склонил голову в знак согласия.

– Как я понимаю, по всем арабским деревням Аялона прошел слушок об эвакуации, - сказал Кабир.

– О нет, эфенди! Мы готовы сражаться до последней капли крови!

– И Таба?

– В битве Таба поведет за собой.

– Допустим, некоторые не зависящие от вас обстоятельства вынудят вас оставить Табу на короткое время. Хаджи Ибрагим что-нибудь говорил про это?

– Нет. Как я сказал, он совсем мало говорит, а все думает.

– А другие в Табе? Шейхи?

– Мы будем драться до конца.

Фавзи Кабир встал, взял руки Фарука в свои и посмотрел ему прямо в глаза. Фаруку стало ужасно неуютно и страшно.

– Раз ваши люди столь храбры, я хочу, чтобы ты сказал мне, о чем они говорят на самом деле. Позволь заверить тебя, что очень важно знать правду. Это много может зна-чить для тебя.
– Фарук издал нервный вздох. Эфенди продолжал сжимать его руки.
– Правду, - повторил Кабир.
– Постарайся.

– В основном говорят об эвакуации. Все напуганы. Правда в том, что мы только ждем слова хаджи Ибрагима.

– Угу. Вот что: то, что я тебе скажу, должно остаться строго между нами. Это очень секретная информация. Ты понимаешь, Фарук?

– Да. Да, конечно, - ответил он.

Кабир понизил голос до самого конфиденциального, чуть слышнее шепота.

– Каукджи скоро перейдет границу с двадцатью-тридцатью тысячами. Их поведут офицеры регулярных армий, сирийской и египетской. У него будут самолеты.

– Самолеты? Но кто их поведет?

– Мусульманские летчики из Индии. У него будут танки, артиллерия, тяжелые пуле-меты, огнеметы. Арабская армия освобождения вооружена вот так, - сказал он, подняв ру-ку до уровня зубов.
– Каукджи очень хочет Табу. Ты знаешь, почему.

– Но... но... но я не собираюсь поджигать поля. Я всего лишь бедный брат.

– Конечно, ты не виноват, и фельдмаршал Каукджи многим мне обязан. Он будет поступать так мягко или жестко, как я ему скажу.

– Я был против поджигания полей. Это была тактика ужаса - зверская, бесчеловеч-ная. Вы же помните, я всего лишь держу деревенскую лавку.

– Генералиссимус знает об этом. Я ему сказал.

– Спасибо вам, эфенди. Спасибо. Да поддержит Аллах каждый ваш шаг. Да прожить вам тысячу жизней в раю.

– Фарук, брат мой. Я должен тебе сообщить еще кое-что очень секретное. Я попро-сил твоего брата приехать в Дамаск, чтобы договориться о совместных действиях с Абдул Кадаром и генералом Каукджи. Хаджи Ибрагим сказал нам, что Таба не сможет защитить-ся сама. Он потребовал права эвакуировать Табу и все деревни вокруг.

– Вы причиняете мне уничтожающую боль, - простонал Фарук.