Хаджи

Юрис Леон

Никто из работающих не сообщал об этом. О смертях никогда не сообщали, чтобы сохранить карточку умершего. Любая семья, которой удалось покинуть Акбат-Джабар, сохраняла в лагере свой адрес, а с ним и продуктовую карточку. Бедуины, откочевывая к себе в свой бескрайний мир, сохраняли свои адреса и кочевали обратно каждый месяц, чтобы забрать пайки.

Посредством рэкета кое-кто достиг богатства и жил теперь в Восточном Иерусалиме или Наблусе. Они являлись в лагерь, подчас на собственных автомашинах, чтобы полу-чить свои пайки.

Обнищавшие крестьяне из Иордании и

Западного Берега просачивались в лагери под видом беженцев. Лишние продуктовые карточки вовсю продавались на черном рынке.

Когда предложили стройматериалы, чтобы починить наши хижины, этим мало кто озаботился. "Мы не позволим евреям считать, что строим себе постоянные дома".

И наоборот, разбогатевшие из числа торговцев черного рынка возводили себе не-большие виллы прямо посреди нищеты Акбат-Джабара.

Численность беженцев взорвалась. В начале войны полмиллиона арабов оставили свои дома. Теперь их численность увеличилась до миллиона и все еще росла. Точный под-счет стал невозможным, так как арабские администраторы в ЮНРВА закрывали глаза на злоупотребления.

Я не знаю точно, в какой момент и почему началась самая сильная волна демонстра-ций, но что из того? От бунта нас всегда отделяла лишь искорка. В большинстве случаев бунт начинался со школы. Учителя стали для нас важнее родителей и полностью контро-лировали сознание детей. Мишенью обычно служила штаб-квартира ЮНРВА, а раз уж демонстрация началась, то неизвестно, чем она кончится.

"Бедственное положение", "день бедствий", "изгнание" - подходящий повод для демонстрации. В остальном - страх, боязнь сокращения пайков, боязнь эпидемии, боязнь, что запоздает водовозка. Когда в амбулатории сокращали часы работы из-за нехватки пер-сонала, за этим вскоре следовала демонстрация.

Как-то вечером во время бунта подожгли амбулаторию, а хаджи Ибрагима обвинили в том, что он - орудие сионистов. Амбулаторию подожгли из-за того, что срочно ввезли вакцину, принятую от Израиля, чтобы подавить вспышку холеры.

На следующий день мы отправились к Перу Ольсену, он забаррикадировался под охраной Арабского легиона. На столе лежало его заявление об уходе.

– Кончено, хаджи. Иерихонский проект официально мертв, - сказал он.

– Если вы хотите прекратить бунты, - сказал мой отец, - то начните выдавать продо-вольственные карточки. Это их прекратит.

– Я не могу уследить за всеми играми, которые здесь разыгрывают, - гневно сказал Ольсен дрожащим голосом.
– Это за пределами человеческого разума и терпения. Я уез-жаю.

– Мне жаль, что вам пришлось так плохо о нас думать, Пер. Вы нас проклинаете, не правда ли?

– Нет, друг мой, это система работает не так. ЮНРВА не желает, чтобы в ее машину бросали гаечные ключи. Слишком многим чиновникам надо поискать честной работы. Это сгладится. Разве вы не знаете, что в конце концов вину свалят на евреев. Вы стара-лись, хаджи Ибрагим, но вы же все это время знали, что произойдет.

– Боюсь, что так, - тихо сказал отец.

Полные боли,

мы шли домой из штаб-квартиры ЮНРВА. Тогда-то я и заметил, что отец начинает стареть. Он остановился и оглянулся кругом. Несколько кольев на камени-стом поле обозначали контуры большой опытной фермы, так и не давшей урожая. Не-сколько разрушающихся фундаментных бетонных блоков с торчащими из них стальными прутьями - это все, что осталось от фабрик, так и не выработавших и одного рулона тка-ни.

– Почему, отец?

– Нужно работать всем вместе. А совместная работа требует доверия. Доверия среди нас нет. Мы гордимся своими возможностями. А на деле мы ни на что не годимся.

Есть конфискованные стройматериалы, - сказал отец с горечью.
– Мы их возьмем и построим славный домик поближе к шоссе. Такой, который к лицу чиновнику ЮНРВА.

Глава шестая

1954 год

Мой восемнадцатый день рождения очень памятен - разве может молодой человек забыть день, когда он стал мужчиной!

Вдовы, не имеющие защиты со стороны большой семьи или клана, очень уязвимы к сексуальному приставанию и оскорблениям. Но только не те, что находились под покро-вительством хаджи Ибрагима. В нашей части лагеря их было несколько, и им ничто не грозило. Лишь один человек осмелился бросить вызов моему отцу, и он проглотил язык за свою попытку.

Хильва была старше меня, может быть, ей было двадцать шесть. Уже больше года, как мужа ее не было на свете. Он погиб, когда перевернулся автобус, в котором он ехал в Иерусалим, и она осталась с четырьмя малыми детьми. Хильва была из тех, кто во время войны оказались разлученными со своими и поселились на участке Табы в лагере Акбат-Джабар. Когда погиб ее муж, она попросила у хаджи покровительства, и он с готовностью его оказал. Как я уже говорил, слово моего отца было в нашей части лагеря законом, и Хильве теперь ничто не угрожало.

По добрососедству я присматривал за Хильвой, чтобы она и ее дети получали доста-точные пайки, и лично следил за тем, чтобы они пользовались медицинским вниманием, когда болели. Мы стали добрыми друзьями.

В нашем мире, где почти все, касающееся секса, опасно, запретно и секретно, боль-шинство молодых людей получают свой первый житейский опыт от вдов или разведен-ных женщин. Чего я не знал, так это того, что женщины так же хотят секса, как и мужчи-ны. Эта взаимная потребность стала для меня откровением.

Все то время, когда мне казалось, что я соблазняю Хильву, на самом деле она соблазняла меня. Когда она сказала мне, что у нее есть особый подарок к моему восемнадцати-летию, я подумал, что это наверно шапочка или что-нибудь вышитое ею.

Вкус граната, испытанный в первый раз, оказался не таким, о каком мечталось. У Хильвы было четверо детей, но она была наивна и почти невинна, занимаясь любовью. Она с детства была полна обычных страхов и запретов. И эти страхи забирались в постель вместе с нами. Вместе с виноватыми рыданиями и странными вспышками хихиканья это отчуждало и было стеснительно.