Х20
Шрифт:
— Ты мой самый старый друг, — сказал Джулиан. — А я тебе даже не нравлюсь.
— Я никогда не говорил, что ты мне не нравишься.
— Скажи мне, почему я тебе не нравлюсь.
— Ладно. Люси Хинтон. Рот Люси Хинтон.
— У нее был восхитительный рот.
— Не делай этого, Джулиан. Не издевайся надо мной. Что она делала своим ртом?
— Ела, говорила, не знаю, курила. Он был восхитителен, вот и все.
— Так ты с ней целовался?
— Нет. Хотел, но не вышло. В основном она целовалась с тобой.
— Так ты с ней никогда не целовался?
— Никогда, —
Он так это сказал, что я ему поверил. Впервые за все время, что я знал Джулиана, я ощутил свое превосходство над ним и понял, что это мне нравится. Мне даже стало немного жаль его, но я поднялся выше этого.
— Люси Хинтон, — сказал я. — Она была одной из величайших целовальщиц всех времен.
— Я делал ужасные вещи, — говорит Уолтер. — Я крутил сигареты из страниц армейской Библии.
— Не ты один.
— Я выкурил весь Новый Завет. И я не должен был убивать мать Эмми. Господи, я убил свою собственную жену.
— Это сделал не ты. Не глупи.
— Пассивное курение. — Уолтер выглядит мрачнее тучи. — У нее не было шансов.
Без Эмми и членов Клуба самоубийц плакаты, снимки и изречение Парацельса над дверью четче. Мы с Уолтером впервые за несколько дней остались наедине, и поскольку он вежливо меня просит, я даю ему кое-что почитать. К сожалению, в своем кремово-белом стетсоне он совсем не выглядит счастливее. Он поднимает голову и говорит:
— Эта девушка Люси. Тебе не стоило так поступать.
— Знаю. Но теперь с этим покончено, как и с сигаретами. Все в прошлом.
— Тебе стоит почаще выбираться. Эмми права.
— А тебе стоит бросить курить. Эмми права.
— Что ж, она права. Вот это тоже кошмар. Мне было сорок пять, когда она родилась, но я бы изменился, будь я моложе. Я бы бросил. Она была такая красавица, совсем как ее мать.
— Это ничего бы не изменило.
— Как знать? Все мы хотим стать лучше, чем мы есть, даже Стелла.
— Пожалуйста, Уолтер, я уже по горло сыт рассказами про Стеллу.
— За словом в карман не лезет.
— Никто не заставит меня с ней встречаться.
— И хорошенькая.
— Только если я сам этого не захочу.
— Восхитительна как “МСС”.
— Уолтер, где твои манеры?
— Ладно, она мымра.
— Правда?
— Выясни сам.
— Я ей наверняка не понравлюсь.
— Ты наверняка прав. Это тебе не сигарета. Удовольствие не гарантируется.
— Я хочу сигарету.
— Ты хочешь удовольствия, а это не одно и то же.
— Нет, я действительно хочу сигарету. Ну то есть — прямо сейчас.
Уолтер швыряет мне страницы, которые я ему дал, и советует вместо этого что-нибудь записать, поэтому я прошу его рассказать мне историю, и он тут же начинает с 1916 года, утра битвы на Сомме.
Он — рядовой Черной стражи, его взводу приказано выстроиться в шеренгу перед младшим лейтенантом королевских драгун. Продрогший, вымокший и уставший взвод марширует прочь от окопов. На заброшенной ферме Уолтеру и остальным солдатам приказывают привести оружие в боевую готовность, а перед ними выталкивают проворовавшегося
Уолтер вместе с остальным взводом расстреливает неизвестного вора. Правосудие тут ни при чем. Офицер не валится замертво от пассивного курения. Не делает он и ошибки военных времен — не зажигает третьей спички. Он раздает дополнительный табачный паек — плату за расстрел.
Уолтер вспоминает, как курил расстрельные сигареты, и делал это по той же причине, что и все остальные: когда не мучился от скуки, он, как и все, боялся умереть. Потому что в разгаре войны только это он мог и хотеть, и получить. Потому что лишь очень уверенный и очень глупый человек отказывался от возможности обрести утешение.
А сейчас люди воображают, будто поступают иначе.
Доктор и миссис Джулиан Карр жили на улице, где стояли отделенные друг от друга дома — более прогрессивный вариант улицы, где жили мои родители. Теперь Джулиан жил там один. Хотя я понял, что сами по себе вещи не обеспечивают счастья, дом Джулиана довольно убедительно это счастье имитировал, и у меня сложилось впечатление, будто Джулиан кому-то платил, чтобы его дом поддерживали неизменным с тех пор, как ушла Джулианова жена. По-моему, это печально. Когда я пришел, Джулиан говорил по телефону, и у меня было время хорошенько рассмотреть свадебные снимки на каминной полке. У Люси Карр были волосы до плеч и прекрасная улыбка, но глаза слишком голубые, а волосы — очень светлые.
— Извини, — сказал Джулиан. — В наше время трудно скрыться от людей. — Едва он начал ослаблять галстук, как телефон опять затрезвонил.
На столике лежал журнал “Мир табака”. Я перелистал его и обнаружил статью, превозносившую расправу Джулиана с демонстрантами из ЛЕГКОЕ. Журнал вышел больше года назад, и на снимке Центр серел, точно ядерная установка. Я швырнул его на столик и подумал, зачем я сюда пришел. Отчасти потому, что меня пригласили, и потому что не знал, как отказаться — не позволило досадное чувство приличий, унаследованное от родителей. Но еще мне не терпелось укрепить свое превосходство над Джулианом, потому что он никогда не целовал Люси Хинтон.
С извинениями вернулся Джулиан. Он снял пиджак. Он пригласил меня на ужин, но есть было нечего. Впрочем, у него нашлось пиво, поэтому он включил муляж камина, и мы посидели перед ним, попивая французское пиво из маленьких бутылок и откинувшись на спинку дивана. Он закатал рукава, садил, как и я, сигарету за сигаретой, явно наплевав, сколько я уже выкурил за сегодня, и предлагал мне еще пива, будто скорость, с которой мы выпивали каждую бутылку, — показатель приятности времяпрепровождения. Тео оказался прав. Джулиан никогда не был жестоким.