Гвардеец
Шрифт:
Когда протокол был заполнен и Осетр намеревался завизировать документ, дежурный сержант, здоровенный мужик лет сорока, сказал:
– Ты, парень, с дуба не рухнул?
Осетр уставился на него непонимающе.
– Ты что визируешь? Ты бы хоть прочел, в чем тебя обвиняют! Я туда много чего мог напихать. Что было и чего не было…
– Мне все равно, – сказал Осетр.
– Э-э, нет… – Сержант хлопнул по столу пятерней. – Тебе все равно сейчас. Не знаю уж, что за проблемы случились у тебя в жизни, но они не вечны. А протокол
– Мне все равно, – повторил Осетр.
– Ты же «росомаха», судя по документам!
– Я – «росомаха», – согласился Осетр. И повторил в третий раз: – Мне все равно.
– Ты долбанная размазня, а не «росомаха»! Щенок, поджавший хвост! Сопля мерканская! – Сержант почему-то заводился. – Да мне, в конце концов, плевать с высокой колокольни! Я полицейский чиновник! У меня есть заявление на тебя, и я обязан дать ему ход. Чисто бюрократически! И я дам ему ход, если ты завизируешь протокол.
– Мне все равно.
Осетру и в самом деле было все равно, что происходит вокруг.
Не все было равно ему только там, где гнездилась эта ноющая боль, которую было не вывести никаким алкофагом, против которой вообще не было лекарства, кроме времени, но он об этом лекарстве и не догадывался, потому что начать догадываться о лекарстве-времени можно лишь тогда, когда оно впервые тебя вылечит, а до этого было еще очень и очень далеко!
Сержант сплюнул в мусорную корзину. Снова саданул по крышке стола – на этот раз кулачищем, – встал, подошел к двери обезьянника, отпер ее, распахнул. Обезьянник был пуст.
– Иди-ка сюда, гвардеец хренов!
Осетр послушно подошел к сержанту.
– Руки!
Осетр поднял руки. Баранки, надетые ему на руки при задержании, соскользнули с запястий. Сержант вошел в обезьянник и открыл еще одну дверь, в углу.
– Это вот камера-одиночка для особо буйных. Полагаю, что иногда она способна помочь и особо тихим. Заходи-ка!
Осетр зашел. Он оказался в крохотной каморке, с нарами, на которых, наверное, нельзя было вытянуться во весь рост.
– Покукуешь тут до утра! – сказал ему в спину сержант. – И утром, очень надеюсь, снова станешь «росомахой».
Осетр обернулся. Лицо сержанта оказалось совершенно серьезным, его слова не были издевательством.
Дверь с лязгом захлопнулась, и в этом лязге присутствовало что-то странное, безысходность какая-то. Наверное, тюремные двери специально делают металлическими, а не пластиковыми. Чтобы они были такие вот тяжелые и гремящие, чтобы их лязг переворачивал душу…
Глава пятьдесят девятая
Утром он и в самом деле снова стал «росомахой». Однако в этом не было ни его заслуги, ни воспитательных достижений камеры-одиночки.
Ночь не остановишь ничем. И утро сменит ее неизбежно. Как ни мучалась Осетрова душа, сон сморил несчастного влюбленного. Снилась ему,
Его будто подбросило с нар – знакомый голос никак не мог звучать в этом помещении. Но звучал!
– Давай, давай, сержант! Открывай свой обезьянник!
Грозно лязгнули металлические двери, тяжелые шаги протопали по полу, лязгнули вторые двери, распахнулись, едва ли не сорванные с петель железной рукой…
– Господин полковник! – Осетр отдал честь и только тут сообразил, что на нем нет головного убора, а потому честь он отдавать не имеет права. – Господин полковник, кадет… арестованный кадет… задержанный кадет Приданников… отбывает наказание…
– Вижу, вижу, как и что отбываешь! – Дед вошел в одиночку, по-хозяйски оглядел помещение. – Нары давишь, кадет! Вместо того чтобы предпринимать меры с целью покинуть место задержания… Ну и какой же ты, к хрену, «росомаха» после этого?
У Осетра не нашлось ответа. Но Деду его ответ и не требовался, потому что полковник Всеволод Засекин-Сонцев, дальний родственник командующего РОСОГБАК Великого князя Владимира, начальник секретного отдела бригады, задал сугубо риторический вопрос.
– Я забираю этого парня у вас, сержант! И согласую свои действия с вашим руководством.
– Слушаюсь, господин полковник!
– Кто у вас в начальниках?
– Полковник Загорулько, господин полковник.
– Значит, я свяжусь с полковником Загорулько и согласую освобождение своего человека.
– Так точно.
Дед посмотрел на Осетра:
– Ну! Чего к полу прилип, кадет? Штаны боишься потерять? Двинулись!
Осетра вывели из камеры-одиночки, сопроводили сквозь обезьянник, проконвоировали по помещению полицейского участка, вывели на улицу и усадили в глайдер с гражданскими номерами. За рулем глайдера сидел штатский, но все движения и повадки выдавали в нем военного. «Росомаху» не проведешь!
И только тут растерянного Осетра посетила первая мало-мальски мысль. Вернее, первое ощущение, потому что стыд не бывает мыслью, стыд может только породить мысли.
Осетру стало нестерпимо стыдно за все свое вчерашнее поведение, ибо пусть и не было на нем мундира «росомахи», но звания «росомахи», принадлежности к «росомахам», сняв мундир, не утеряешь. И за такое поведение, что он выдал вчера, отправляют на суд офицерской чести и лишают звания. Его спасает только то, что он пока еще кадет… Но и то на месте начальства надо после случившегося еще сто раз подумать, прежде чем присваивать такому кадету воинское звание…