Гвардеец - Дороги Европы
Шрифт:
Хоть я в латыни ни в зуб ногой, но спорную мысль, что 'истина в вине' слышал неоднократно.
– 'Веритас' я ищу обычно в другом месте. А где фельдмаршал? Неужто оставили его одного?
– Увы, мне пришлось. Фельдмаршал берёт очередную неприступную крепость, – Манштейн осторожно мотнул головой. Я посмотрел в указанную сторону.
Довольный Миних с потрясающей энергией отплясывал с дородной молодкой, годившейся ему во внучки. Полководец приблизился к ней на расстояние и по меркам двадцать первого века не очень-то приличное, и, пользуясь моментом,
Потом воркующая парочка скрылась за густыми зелёными насаждениями, где пропадали и другие влюблённые, спешившие скрыться от чужих глаз.
– Как видите, мой начальник блестяще показывает себя не только на поле боя, – не без хвастовства добавил Манштейн, будто амурные успехи Миниха были и его заслугой.
– А где императрица?
– Она редко танцует. Обычно сидит в гостиной, играет в карты и наблюдает за балом. Сегодня не исключение.
– Неужели герцог не составил ей компании?
– Герцог танцует с женой. Вон они, поглядите.
Обер-камергер герцог Бирон горделиво провёл свою Бенингну, худощавую, с лицом изъеденным оспой. Этот изъян не могли скрыть ни толстый слой пудры, ни блеск бриллиантов. Взгляд Бирона остановился на мне, я почтительно склонил голову.
Вспомнились слова Кирилла Романовича о Елизавете, вдруг ужасно захотелось увидеть дщерь Петрову поближе. Манштейн словно прочитал мои мысли.
– А вот и принцесса Елизавета. Она как всегда свежа и прекрасна, будто роза из райского сада. Я проследил его взгляд.
Принцесса стояла в окружении офицеров-гвардейцев, среди которых не было ни одного измайловца. Ничего удивительного, в моём полку к Елизавете относились со сдержанной настороженностью.
Я так увлёкся, что незаметно перешёл границы приличий и стал слишком пристально рассматривать будущую императрицу (если не вмешаюсь, конечно). Вот она, та, чьим планам мне предстоит помешать. Красавицей её не назовёшь, скорее милашка, куколка с фарфоровым личиком, с чуточку приподнятым горделивым носиком, большими и умными глазками. Пока ещё стройная, но со склонностью к полноте.
У принцессы добродушная улыбка, ласковая, обвивающая, опутывающая. От цесаревны веет истомой, негой и сладострастием. Что-то тонко-порочное вперемешку с детской невинностью – страшное, убийственное сочетание. Сладчайший яд в женском обличье. Ничего удивительного, что мужики вьются вокруг Елизаветы как мартовские коты.
Она почувствовала, что стала объектом чужого интереса. Увидела измайловскую форму, плотоядно усмехнулась и пошла мне навстречу. От удивления я застыл на месте.
– Могу я узнать ваше имя, поручик?
– А… э…, – попытался заговорить я и с ужасом обнаружил, что во рту пересохло, а язык прилип к гортани.
Ничего не понимаю, даже в Тайной канцелярии я чувствовал себя намного свободней, а тут окаменел как провинившийся школьник. Да что же это такое! Тело перестало меня слушаться, оно ведёт себя так, словно кто-то
– Ну же, поручик, не стесняйтесь. Я вас не съем, обещаю, – засмеялась цесаревна. – Назовите ваше имя.
– Поручик фон Гофен, ваше высочество, – смог, наконец, произнести я.
Стоило только сказать эти слова, как колдовское наваждение прошло. Ноги перестали быть ватными, в голове разом прояснилось.
– Издалека вы выглядели гораздо храбрей. Почему не танцуете, поручик?
– Простите, ваше высочество, не умею.
– Тогда пойдёмте, я научу.
Она взяла меня за руку, повела за собой. Я вновь почувствовал, что теряю самообладание. Всё вокруг вдруг закрутилось, завертелось. Лица окружающих исказились, вытянулись. Я покорно следовал за цесаревной, перед глазами встала стена тумана. Ничего не вижу, ничего не понимаю. Мистика какая-то, вуду, честное слово!
Не помню, как закончился танец, как вновь оказался возле Манштейна. Щека горела от поцелуя, которым наградила цесаревна перед тем, как, загадочно улыбнувшись, оставила меня и ушла к кружку гвардейских офицеров. Те разом уставились с такой ненавистью, что не будь они связаны этикетом, убили бы на месте.
– Похоже, принцессе вы понравились, – рассудительно произнёс Манштейн. – Добром это не кончится. Я снова очнулся:
– Что? Вы что-то сказали, мой друг?
– Только то, что вы накликали на свою голову много бед. И первая из них не заставила себя ждать. Ко мне приблизился багрово-красный от злости подполковник Бирон.
– Фон Гофен, что вы себе позволяете?
– Извините, господин подполковник, чем вызван ваш гнев?
– Вы ещё спрашиваете! Ваш фривольный танец наблюдала сама императрица. Ей показалось, что вы слишком вольно себя ведёте с принцессой. Наверное, вы забыли с кем имеете дело.
– Виноват, господин подполковник. Поверьте, инициатива исходила не от меня.
– Тише, – вдруг перешёл на шёпот Бирон. – О таком нельзя говорить громко. Поберегите честь императорской фамилии. Кстати, раз вы столь озаботились женским обществом, императрица повелела отвести вас к той, кто вам предназначен. Ступайте за мной, фон Гофен и не вздумайте снова бросать похотливые взгляды на принцессу. Это я вам как солдат солдату говорю.
– Да не бросал я никаких взглядов… – завозмущался я, но подполковнику не было дела до моих оправданий.
Он подвёл меня к одной из статуй, установленных в зале, и удалился. Я вздохнул, упёрся головой в бедро изваяния и прикрыл глаза. Из головы никак не выходил пленительно-смеящийся образ Елизаветы.
Нет, ерунда какая-то! Что я смазливых бабёнок не видел? Да всяких насмотрелся. С чего бы это моей челюсти с таким лязганьем на пол падать? И тем не менее…
– Вам ещё не надоело оставаться таким невежей? – раздалось откуда-то снизу.