Гвардеец - Дороги Европы
Шрифт:
Денщик ухитрился набрать за эту неделю несколько лишних килограмм, пузо выпятилось, морда залоснилась. Пока я занимался с старостой и Фомой Ивановичем стратегмами, он беззастенчиво объедал полдеревни. Другие полдеревни норовили его подкараулить в тёмном уголке. Солдат, почувствовав ветер свободы, приободрился и стал приставать к женскому полу, большей частью безуспешно, однако мужики пришли в ярость, и, если бы не моё вмешательство, Кирюху вполне могли линчевать.
Понятия не имею, откуда взялся идиотский штамп, что крепостные крестьяне это забитые рабы, человеческий скот, который и пикнуть не смеет. Достаточно было взглянуть на разбойничьи морды
За всё время пребывания в Агеевку, никто из соседей-помещиков не приехал меня навестить или позвать в гости. Ничего странного, если учесть, что благодаря Петру Первому вся шляхта находится на службе: военной или гражданской. Поместьями распоряжаются управляющие, и хорошо, если толковые и чистые на руку. В противном случае, пока барин штурмует стены Очакова, его имение может быстро вылететь в трубу.
Мы сели в возок, и провожаемые чуть ли не всей деревней, поехали в Петербург. Дорога выдалась скучной. Окрестности не радовали многообразием красок, полный ход набирала 'унылая пора, очей очарованье'. Осень. Ещё чуток, и она перейдёт в холодную зиму. Климат суровый: птицы на лету замерзают, снега выпадает по самые крыши. Так что слова 'зима' надо писать с большой буквы и тремя 'а' на конце.
Промелькнут небольшие деревеньки: и бедные, и побогаче. Зазвучат колокола на часовенках, привечая добрых людей. Появятся редкие помещичьи усадьбы, иные от обычных крестьянских дворов не отличить. Дороги плохонькие, разбитые, кое-где мощёные подгнившей доской.
Погода менялась не в лучшую сторону, по утрам примораживало. Спасались тем, что на ночь останавливались в придорожных трактирах, где я, отогреваясь, пил горячий чай и следил, чтобы денщик не заснул с чашкой обжигающего напитка в руке. От разом сникшего Кирюхи можно ожидать всякого. В разведку я бы с ним точно не пошёл. Противник быстро бы нашёл нас по его храпу.
Закончились пасторальные пейзажи, показались позолоченные шпили Петропавловской крепости. Питер.
Утром я явился к Петельчицу. Тот был на плацу и наблюдал за мунстровкой солдат.
– Явились. Рад вас видеть. Все дела порешали, фон Гофен? – ротный привык говорить короткими рублеными фразами.
– Так точно.
– Тогда извольте продолжить занятия. Я в штабе. И, крутанувшись на каблуках, Петельчиц ушёл.
Настроение у меня было скверное, самочувствие и того гаже. Домовладелец поскупился на дрова, печку не протопил. В итоге в комнате было чуть теплей, чем на улице. Я, похоже, немного простудился и стал покашливать. Хотелось вернуться в квартиру, напиться чаю с мёдом и завёрнуться в толстое одеяло.
Продрогшие солдаты, должно быть напялившие на себя по два-три комплекта нижнего белья, зябко кутались в плащи. Нет, не нравится мне эта дурацкая европейская форма. Может в ней удобно скакать и ловить бабочек на альпийских лугах или глазеть
Да, удружил нам Пётр Первый с 'иноземным платьем'. Вот к чему приводит слепое копирование чужого образа жизни. Это не значит, что перенимать чужой опыт нельзя. Наоборот, нужно и должно. Только перенимая, надо думать насколько он подходит, стоит ли тупо копировать?
И до того тошно вдруг стало, что вспомнились альбомчики с рисунками, специально отложенные до приезда Миниха, прочие наши проекты, которые пылятся небось сейчас в доме Густава Бирона, если только чересчур радетельные слуги их не спалили после очередной генеральной уборки. Обидно, слов нет.
Начался обильный дождь, вмиг превративший плац в одну большую лужу. Ну вот, хороший хозяин в такой ливень не то что собаку, даже роту гвардейцев на улицу не выгонит. По уставу я мог 'мунстровать' солдат вплоть до морковкиного заговенья, но ведь жалко бойцов: промокнут, простынут, заболеют. Так что овчинка выделки не стоит.
Я распустил солдат, велел заняться чисткой оружия. Гвардейцы довольно замаршировали в натопленные помещения полкового двора. Мне вдруг передалась их радость: трудный день закончился, можно чуток отдохнуть, погреться.
Я быстро пошагал в сторону штаба, хотелось обсохнуть, выпить чая в компании офицеров, которые были свободны от караулов или работ. Занятная штука: до сих пор не удалось ни с кем сдружиться. Отнюдь не потому, что я надутая бука или неинтересный собеседник, всё куда банальней: некогда. Нет времени даже на пустяковый трёп ни о чём.
Жаль, капитан Анисимов в лагерях подзадержался. Вот уж с кем я бы отвёл душу. Бирон сказал, что артиллерист вроде что-то нащупал и теперь доводит до ума. Я хорошо понимаю капитана, в прошлый раз разорвавшаяся фузея серьёзно ранила одного из солдат. Парень хоть и поправился (видел его бегающим по плацу, руки-ноги целы, голова на месте, и пальцев должное количество), но неприятностей после того случая нам хватило. Вот Анисимов и страхуется.
В здании пахло табаком и сыростью. 'Штапы' собрались в полковничьем кабинете, а младшие командиры в одной из комнат, смежных с канцелярией. Здесь стоял стол, укрытый красным сукном, все табуреты вокруг были заняты. Офицеры сидели даже на подоконниках. До меня донёсся взрыв хохота. Кто-то перед моим появлением закончил рассказывать весёлую историю.
– А, фон Гофен, – обернулся в мою сторону ротный. – Солдат отпустил?
– Отпустил, господин капитан-поручик.
– Правильно сделал. Присоединяйся к нашему обществу.
– Благодарю вас. Я пристроился на свободный подоконник.
– А вот ещё одна история, приключившаяся с Педрилло, – дождавшись паузы, продолжил весельчак и душа любой компании поручик Огрызков. – Кстати, некоторым из нас она может быть хорошо известна. На днях брат жены Педрилло, выдав дочь замуж, попросил шута, чтобы тот принял у себя нового родича, и не абы как, а не сухо. Педрилло попросил у нашего подполковника фон Бирона на два часика полковую пожарную трубу, а когда родич заявился, то окатил его водой из трубы с головы до ног. 'Передай, – говорит, – своему тестю, что я тебя и впрямь не сухо встретил'. Господа офицеры вновь схватились за животы от смеха.