Гувернантка
Шрифт:
КузьмаЕгорович с непокрытой головою стоял заогородочкою в двух-трех метрах от колумбария и сосредоточенно глядел напустое место между двумя замурованными урнами.
Взвизгнув тормозами по брусчатке, остановилась равилеваЫВолгаы -КузьмаЕгорович не услышал, не обернулся. Равиль подошел, мужественно и сдержанно извлек из-под мышки пистолет, протянул. КузьмаЕгорович взял машинально. Из внутреннего карманаРавиль извлек партийный билет и протянул тоже.
– - Сбежала?
– - спросил КузьмаЕгорович откуда-то оттуда. Издалека. Извысока. Из Вечности.
Равиль
КузьмаЕгорович слишком был погружен в Высокие Мысли, чтобы вынырнуть из них вдруг.
– - Но ложитьсяю -- сказал раздумчиво и бросил прощальный взгляд напраздный кусочек стены, -- ложиться надо сегодня.
– - Слушаюсь, -- отозвался Равиль.
– - Дане тебе! Мнею -- и добавил: -- Большая тревогаю
И тут же, минуту-другую всего спустя, задвгались мощные телеобъективы, закрутились кольцарезкости наплывущем над полузатененной чашею Земли спутнике, ав огромном, до отказазабитом электроникою зале, заметались зеленые лучи по экранам радаров, прерывисто загудел тревожный зуммер, замигали красные лампы и большой трафарет с надписью по-английски: БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ № 1, заставив офицеров вооруженных сил США напрячь напультах руки.
Металлический голос вещал из-под потолка:
– - Боевая готовность номер один. Боевая готовность номер один. ВойскаМВД, КГБ и части Советской Армии заняли и прочесывают Москву. В воздух подняты все летательные аппараты Московского военного округа. Боевая готовность номер одиню
– - Профессией надо было заниматься, ане политикой!
– - кричал в телефон раздраженный Секретарь французского ЦК.
– - Вот теперь и возвращайтесь!
– - Чтоб надо мною смеялся весь Париж?
– - возмущалась Жюли насвоем конце провода, анасельник Востокаопрокидывал в себя очередные полстакана.
– - Жюли Лекупэ не сумелаудовлетворить старую русскую обезьяну! Ха-ха!
Секретарь отставил наотлет трубку, которая выкрикивалаеще менее лестные определения Кузьмы Егоровича, и укоризненно посмотрел насвоего секретаря. Тот взял орущую трубку, словно змею, и пропел вкрадчиво:
– - Но подумайте, дорогаяю Что? Не расслышал. Кудаидти?
– - В жопу!
– - артикулировалаЖюли.
– - В жо-о-пу!
Восточный гость сидел у столаеле живой (однабутылкаконьякаопустеласовершенно, другая -- наполовину) и, вырывая из записной книжки листок залистком, разжевывал их и проглатывалю
Последнюю сцену представил нам экран монитора, один из доброй полусотни, находящийся в специальном подвале ЫИнтуристаы; вместе с нами наблюдал картину и сидящий у самого экранаКузьмаЕгорович; заним, стыдливо полуотвернувшись, чтобы как бы не видеть экрана, но самого Кузьму Егоровичакак бы видеть, стоял Равиль, азаРавилем, стыдливо отвернувшись совсем, -- несколько человек интуристовского начальства.
ЗаКузьмою же Егоровичем и затем, как он наблюдает заЖюли, наблюдал Седовласый по своему телевизору и мурлыкал:
– - Л-любовь нечаянно нагрянетю
Жюли в сердцах бросилатрубку, взглянуланахозяинаномера.
– - Уже едут?
– - спросил тот,
Жюли подошла, попыталась поднять.
– - Я тыбэ русским языиком гаварю, -- провещал насельник Востока.
– - Луче жит стоя, чэм умэрет накалэняхю
КузьмаЕгорович поигрывал скулами и наливался кровью, глядя, как волочит Жюли восточного гостя к кровати; когда, устроив беднягу, Жюли принялась стаскивать с него ботинки, КузьмаЕгорович не вытерпел: встал, нервно слазил в карман, откудаизвлек, не разобрав что это, равилев пистолет, потом кивнул головою, как полководец перед атакою, и направился к выходу.
– - КузьмаЕгорович!
– - ринулся заним Равиль.
– - Осторожно! Заряжено!
ЕдваЖюли дотронулась до замочной ручки, чтобы запереть, как дверь распахнулась и явиларазгневанного Кузьму Егоровича. Вдохнув и не находя сил выдохнуть, он стоял, набирая налице колер от розового до темно-багрового. Свитамаячилапозади, не смея поднять глаз.
Насельник Востоказадрал руки. Жюли презрительно приподнялаплечо и двинулась уйти. КузьмаЕгорович удержал ее, развернул к себе, удивился собственной вооруженности, передал пистолет пришедшему от этого в сдержанный восторг Равилю и неумело, по-детски как-то замахнувшись, ударил Жюли ладошкою по щекею
ЫЗИЛы Кузьмы Егоровичаехал по ночной Москве.
Впереди, как обычно, сидел Равиль и, подыхивая напистолет, полировал его рукавом. Сзади -- в одном углу -- КузьмаЕгорович, в другом -- Жюли: отвернувшись, безразлично глядя в окно. Наоткидном сиденьи зажато, с прямой спиною, примостился переводчик. Глазаего были завязаны.
Какое-то время все молчали, потом КузьмаЕгорович произнес:
– - Скажи ей: я был неправ.
Переводчик повторил по-французски:
– - Он был неправ.
Жюли не отреагировала: только шины шуршали по асфальту дачуть слышно урчал мотор.
– - Я ее оставляю, -- нарушил паузу КузьмаЕгорович.
– - Он вас оставляет, -- сказал переводчик.
– - Не в смысле оставляю, ав смысле -- оставляю, -- поправился КузьмаЕгорович.
– - Не в смысле оставляет, ав смысле -- оставляет, -- перевел переводчик, не вдаваясь в языковые тонкости.
Жюли все равно молчала.
ТогдаКузьмаЕгорович собрался духом и выдал:
– - Каждый мужчинав нашей стране имеет право наревность.
– - Каждый мужчинав ихней стране имеет право наревность, -- бесстрастно перевел переводчик.
Жюли кивнулазаокно, чуть улыбнулась и спросиласовершенно по-русски:
– - Otchakovo?
Лирическая мелодия песни о любви насовременном этапе сопровождалане менее лирическую прогулку по огромному пустынному пляжу трех фигурок: взрослого ростадвоих и -- заруки между ними -- маленькой.
Мощный артиллерийский бинокль зафиксировал пару невозмутимых рыбаков, стоящих со спиннингами у кромки зимнего штормового прибоя. Быстрая, смазанная панорама, скользнув по гуляющим троим, уперлась в еще одну рыбачащую -напротивоположной оконечности пляжа -- пару и сопроводилась голосом: