Гуси-лебеди
Шрифт:
Валерия, посматривая сверху вниз, хотела сказать: "Не нужно, папа, не сердись!" - но губы слепились так крепко, так крепко были стиснуты зубы, что раскрыть их не было силы, и она, виноватая во всем, молча смотрела на медленно поднимающегося отца.
Стоя на последней ступеньке, вытянув вперед тонкую шею, Никанор сказал, взволнованно раздувая ноздрями:
– Что вы со мной делаете?
Ему не ответили, и он опять повторил, ударяя кулаком по груди:
– Что вы со мной делаете?
Сергей сидел, подобрав ноги, будто потревожили его от сладкого сна, равнодушно
– Желаете вы меня под суд отдать?
– в третий раз спросил Никанор.
– Этого мы не желаем!
– ответил Сергей.
– Чего же вы желаете?
– Пока ничего не желаем.
Никанор блеснул глазами:
– Если ты не желаешь, то я желаю тебя отдать под суд! Я не хочу скрывать в дому неблагодарных людей, которые роют яму. Не уйдешь сегодня ночью из моего дому - пеняй на себя. А если хочешь быть честным человеком, сейчас говори. Слышишь?
– Слышу.
– Не хочешь быть?
– Я не понимаю, дядя, что значит честный человек!
– Я с тобой не разговариваю, - сказал Никанор.
Он спустился вниз и опять поднялся на две ступеньки, крикнув Валерии:.
– Слезай!
– Идите, папа, я сейчас приду.
– Сейчас слезай!
– Сейчас не могу...
В первый раз глаза Никанору ослепила слеза, выдавленная злостью, любовью и горем.
– Господи, неужели вы не понимаете, как мне тяжело из-за вас?
– Папа, я даю вам честное слово!
– искренне ответила Валерия сверху.
– Посижу минуточку и приду.
– Не надо мне честного слова. Кого еще спрятала здесь?
– Никого нет.
– Никого?
– Никого.
– Врешь!
Валерия вздрогнула.
– Ищите, если не верите!
Сказала это голосом неузнаваемым, страшно спокойным, ленивым. Никанор поверил, постоял со вздернутой головой, разглядывая ласточкино гнездо, пристроенное на слеге под тесовой крышей, прислушался к странному шороху, поскрипыванию жердей на сеновале, чутко насторожил глаза и уши. А когда ушел совсем, Валерия заплакала.
Сергей положил ее голову на колени к себе, и она, лежа на коленях у него, с тоской говорила:
– Сережа, чего же такое делается у нас?
– Где?
– Ты нарочно не хочешь понять меня!
– Дурочка ты, Лелька!
– успокаивал он.
– Живешь только чувствами да своим сердчишком, которое таракана не может раздавить. Погоди немного, не такие дела начнутся.
Она подняла голову.
– Ты искренне говоришь?
– Конечно, не вру.
– И ты - большевик?
– Угу...
– Ты осуждаешь меня?
– Так, немножко...
– Нет, Сережа, говори настоящую правду, не жалей меня, говори: осуждаешь или нет?
– За что?
– А вот за что: мне, понимаешь, всех жалко, и чехов и наших мужиков. Разобраться только я не могу, кто прав, кто виноват... Давеча думала, совсем не люблю большевиков, а теперь опять маленько люблю. Да нет, Сережа, ты не смейся, я же серьезно говорю...
Валерия снова хотела раскрыть затосковавшую душу, чтобы найти покой и утешение в умном и милом Сереже, но старик псаломщик, вытаскивая из сена спрятанную голову, добродушно перебил:
–
Сергей засмеялся:
– Сиди, старичок, до вечера, вечером вместе пойдем. Все равно дядя не выдаст нас.
15
Кондратий уже не был большевиком, мысленно раскаялся, выкинул всю "дурь" из головы, решил заняться хозяйством. Но оттого, что он раскаялся, сам пришел домой, а в эту ночь отняли пару лошадей у чагадаевского священника - держали его под замком в общественном амбаре целый день. Сначала он сильно расстроился, думал - стрельба начнется по селу, взвоют бабы, смятенные страхом, дико пронесутся оседланные лошади, встанет на дыбы Заливаново. Вышло по-другому - и проще и тише. Не было бабьего вою, не скакали и лошади оседланные, только за стеной общественного амбара сонно рявкал дремавший теленок да на соседнем плетне трещали воробьи.
Кондратий опять успокоился.
Посидел он на корточках около стены, покурил, поплевал, оглядел пустые сусеки, снял бородой висевший тенетник, по привычке крепко выругался. Потом начал выдирать большой железный гвоздь с широкой шляпкой, который хорошо в телегу годится левую наклеску укрепить. Дергал долго, ободрал ладонь, стиснутую в кулак, пропотел, обозлился и совсем забыл про большевиков с чехами. А когда гвоздь был выдернут и положен в карман - опять подошла большеглазая мужицкая тоска - колесом вкатилась, лошадью заржала в ушах, стала бить по голове огромным кулаком. Лег Кондратий около двери, протягивая ноги, прислушался к уличному шуму, медленно текущему сонной рекой, и вдруг задремал, опрокинулся в теплый, убаюкивающий сумрак. Спал он крепко, будто после тяжелой работы, густо похрапывая носом, и снился ему большой овраг, набитый убежавшими из села мужиками, а вверху над оврагом стояла Наталья в короткой рубахе, громко говорила, выжимая мокрую юбку:
– Куда у нас делся Кондратий?
– К чехам перешел.
– Зачем?
– Хозяйство у него дома осталось, и воевать он не хочет...
Синьков будто из ружья стрельнул в летевшую мимо ворону, а ворона вдруг обернулась человеком и говорит мужикам человечьим голосом:
– Вы зачем здесь сидите?
– А тебе нужно об этом знать?
– спрашивают мужики.
Ворона над ними смеется:
– Ступайте домой да занимайтесь лучше хозяйством хорошенько, как Кондратий Струкачев: все равно вы не переломите богатых людей.
Повернулся Кондратий на другой бок, увидел свою избу, свою лохань около печки и глиняный умывальник с отшибленным носом. Фиона, жена, из чулана сказала:
– Спи, мужик, спи, сейчас я похлебки сварю, завтракать будешь...
И Кондратий спал, тяжело стуча ногами во сне, а когда проснулся, темно и грустно было в амбаре. Еще за час перед этим в кошачье дверное окошечко без стекла лезло солнышко рассыпанными лучами, пятнами светлыми ложилось около согнутых ног, ласково щекотало глаза. Теперь в окошечко лезла влажная тьма, разорванная криками улицы, доносились откуда-то выстрелы, стук колес, гагаканье гусей на реке.