Гуси-лебеди

Неверов Александр Сергеевич

– Прибежал?

Почесал Кондратий двумя пальцами ляжку через посконную штанину, жалобно улыбнулся:

– Я, Лексей Ильич... Поговорить мне надо с тобой.

– Говори!

– Зря я маленько пошел. Сам не знаю, как произошло такое дурачество.

– Чего же ты хочешь?

– Хочу перейти на этот край, чтобы всем вместе стоять.

– А верить как?

– Тут верить нечего, коли я сам пришел: налицо дело выходит. Подурачился и слава богу...

– Давно ты понял свою дурь?

Кондратий развеселился, начал прихвастывать и признался по совести, что сейчас только понял он, что он -

не большевик, а социалист-революционер, голосовал в прошлом году за Учредительное собрание и намерен жить, как по закону полагается.

В это время в избу вошли чешские солдаты.

И печь, и лохань около нее, и глиняный умывальник над лоханью, и Фиона с ребятами покрылись вдруг густым туманом, на минуточку скрылись, пропали, потом выплыли снова, закачались, опять исчезли, и во всем этом тумане только кошачьи прищуренные глаза Перекатова шильями сверлили перепуганную голову.

– Это ви боль-шевик, который бегаль из дому?
– спросил усатый чех.

Кондратий взглянул на Перекатова.

– Теперь я не большевик. Это раньше было.

– А вы знает тот челвек, который бегаль из дому.

– Много бегало, надо фамилию знать.

Перекатов сказал:

– Про Федякина спрашивает он.

Голос тайный в глубине Кондратьева сердца шепнул: "Не говори!"

Но Перекатов стоял переводчиком.

– Ты вместе с ним был?

– Вместе.

– Где они остались?

– Там.

– Где?

– Разве я знаю где! Ушли на другое место.

Тогда чех сказал обиженным голосом:

– Ви не знает. Ви много думает. Ко-либь е зналь такой большевик, не-льзя молчать. Ми, чех, не хотель воевать, не желаль ваш деревня приходить. Нас дома каждый до-жидается, а ви глюпий народ за боль-шевик сто-ите...

Кондратий молчал.

Пусть поругается чех, а он дурачком притворится, будто ничего не знает.

– Так ви не может сказать про тот боль-шевик.

– Я, товарищи, ничего не знаю...

Чех сверкнул глазами.

– Не надо такой слово - "товарищ". Не хо-тим ваш товарищ. Какой вам товарищ... Ясек, бё-ри ё-го досиденья.

Этого Кондратий не ждал.

Когда вышел из избы в сопровождении двух чехов и шел по заливановской улице, казалось ему, что идет он темной ночью, по темной незнакомой улице, двигает чужими деревянными ногами, а сзади кричит какая-то баба:

– Батюшки! Ой, батюшки мои, батюшки!

Падали на него из ворот и калиток удивленные глаза, но никто не хотел узнать Кондратия, и сам он никого не узнавал. Никто не кланялся ему, и он никому не кланялся. С Петракова двора вышел небольшой чешский отряд, празднично блеснул начищенными винтовками, четко простучал толстыми подметками желтых ботинок, бесшумно свернул в переулок.

Кондратий безнадежно подумал: "Ну, пропал теперь!"

Встало в голове у него то самое колесо, которое привело из оврага домой, разворотило голову на две половинки, перепутало мысли, мраком легло на глаза.

14

Пыльной проселочной дорогой шли обездоленные странники: Поликарп Вавилонов и матушка. Она - без шляпы, в разорванной одежде. С запекшейся кровью на длинных волосах, она, изможденная тяжкой ночью, опираясь на руку, с трудом двигала наломанными ногами. Он, веселый озорник,

смертельно уставший, мысленно злобствовал, а она, опозоренная перед лицом мужа, в отчаянии стискивала ему окаменевшую руку. Садились при дороге и опять шли. Версты казались длинными, неизмеримо далекими. В сердце у обоих, как в нищенской сумке, не было радости человеческой, не было и улыбки в глазах. Широкое утреннее поле казалось покинутым кладбищем, вверху над ними вились легкие жаворонки. По-мертвому сухо шумели посевы хлебов, мертвым налетом лезла поднятая пыль в раскрывающиеся рты, пачкала губы, хрустела на зубах. Как весело, как беззаботно-весело сыпалось серебро далеких песен, падающих с высоты голубого неба, где плавали кудрявые тучки, маленькие кудрявые барашки с пушистыми головами, но была в этих песнях не радость, а тоска невысказанной боли, и каждый звук этих песен, таких веселых, таких беззаботно веселых, резал сердце новым страданием.

Он, Поликарп, мгновенно поседевший в эту ночь, мысленно говорил богу неведомому, покинувшему их: "Что? Допустил? Позора моего захотел?"

А она, маленькая изломанная женщина, стискивала ему окаменевшую руку:

– Капа, что они сделали со мной?

И опять шли и опять садились, и не было конца длинным, неизмеримо-далеким верстам. В стороне над черными полями горел церковный крест на высокой каменной колокольне, но шел Поликарп странной неведомой, по неведомой дороге и не мог понять, где горит церковный крест и зачем, для кого он горит. Выглянула с бугра заливановская колокольня, построенная во времена крепостничества за грехи умерших господ, а дойти до нее не было силы и хотелось лечь на дороге трупом смердящим и грызть зубами пыльную сухую траву, посылая в голубое небо величайшее богохульство, рожденное страданьем и злобой...

В полдень из Пунькиной деревушки ехал Суров-отец в широком кованом тарантасе. Он очень удивился, очень испугался, увидя священника в рваной одежде. Хотел получить благословение, уже и шапку снял, протягивая ковшом сложенные ладони, но Поликарп утомленно махнул левой рукой:

– Бог благословит! Довези меня до заливановского священника.

– Вы - чагадаевский батюшка?

– Да, я чагадаевский батюшка.

– А чего с вами случилось?

– Горе, случилось горе! Ты посадишь меня?

Когда матушка Вавилонова вошла к Никанору в дом и увидела старую знакомую тишину, где никто не чувствовал себя оскорбленным, она упала головой на стол, истерически вскрикнула:

– Не могу... Не могу!

Поликарп, сжимая пришибленную голову, говорил:

– Боже мой... Боже мой!..

Никанор внутренне сжался, похолодел, и ужас Поликарпа зашел ему в душу огромным распирающим клином. Увидя Валерию, сухим враждебным голосом сказал ей:

– Вот, Леля, гляди, несчастная дочь!

Дьякон Осьмигласов был поражен. Вошел он к Никанору на цыпочках, молча сел на краешек стула, замер и, не двигаясь, просидел так несколько минут. Потом молча поднял голову, окинул всех тревожно помутившимися глазами:

– Неужто безнаказанным останется такой проступок?

Ему не ответили.

А в комнате у себя сидела Валерия, будто узница в маленькой темнице. Светлая вера в революцию, вера в большевиков, которых она любила, неожиданно омрачилась.

Совсем неожиданно!