Гуси-гуси, га-га-га...
Шрифт:
Колеса от новых и старых автомобилей (и даже от телег!) были развешаны на серой и бугристой штукатурке. У некрашеного дощатого потолка поблескивали с десяток автомобильных фар. Горела, впрочем, только одна лампа – матовый белый шар.
У стен были расставлены разнокалиберные табуреты и три некрашеных стола – из тех же щелястых досок, что и потолок.
Казалось бы – типичное питейное заведение для окраинных бродяг (как в фильме «Торговцы розовым дымом»). И тем не менее возникало впечатление не таверны, а скорее жилой комнаты – Корнелий ощутил это в первую секунду. Может, потому, что не было традиционной стойки, а блестел стеклами
Девушка обернулась, мотнув короткой бронзовой косой. Она была круглолицая, некрасивая и добрая.
– Входи, – сказала она. – Чего стоишь?
Тут же выкатился из-за украшенной колесами ширмы маленький, тоже круглолицый человек – с редкими черными волосами и глазами-щелками.
– Заходи, пожалуйста! – Он говорил тонко и, кажется, обрадованно. – Садись, сейчас кушать будешь!
– Да я по делу… – начал Корнелий.
Человек ухватил его за локти, и, подчиняясь мягкому напору, Корнелий оказался за столом.
Девушка ловко поставила на доски стола глиняную миску с пухлыми, как мячи, оладьями (на них еще лопались пузырьки масла). Улыбнулась толстыми губами. Корнелий ощутил, как голодная судорога прошла у него от желудка к горлу. Сказал с усилием:
– Да мне и платить нечем.
– Зачем платить! – Хозяин таверны взмахнул ручками. – Платят, когда много еды, когда вино пьют, а если немножко, чтобы не был голодный, платить не надо! Анда, принеси молока!
Толстогубая, добрая (а глаза непростые) Анда стукнула о стол глазированным кувшином. И Корнелий вдруг понял, что смотрит на нее… с интересом. На ее круглые икры и локти, на плавные переливы тела под шелковистой тканью… Что это? Он возвращается к жизни? За все время тюремного бытия он ни разу не подумал о женщинах, был равнодушен к еде, не вспоминал веселые пирушки и утехи в компании приятелей (чаще всего у Рибалтера). И вот – этот зверский голод при виде шкварчащих оладий, эта Анда…
А ребята?
Он злым коротким глотком загнал голод в глубину и будто случайно положил на стол раскрытую ладонь со значком.
– Хозяин…
Тот глянул, глазки округлились.
– Ва, ты от Петра… – Он заговорил вполголоса, но отчетливо: – Я тебя слушаю. Что надо делать?
– В туннеле под насыпью тринадцать ребятишек. Безынды. Надо увести… туда.
– Ва… – Хозяин оглянулся на Анду. Почесал согнутым пальцем темя. В глазах появилась честная озабоченность. – И тебя?
– Естественно, – буркнул Корнелий излишне сердито. Потому что ощутил непонятную пристыженность.
– Ва… так много. Такого еще не было. Один-два было. Надо думать. Надо спросить Алексеича.
– Витька сделает, – подала голос от очага Анда. – Своей дорогой, поездом. Чего там…
– Ай, Витка! Где он, Витка? Когда еще хотел прийти! Дурная голова его носит, Алексеич нервничает!
В непонятных и недовольных восклицаниях хозяина Корнелий уловил, однако, скрытое облегчение.
– Будем думать. Ты сперва кушай. Ай нет, сперва дети. Веди сюда.
– А… ничего? Здесь безопасно?
– Ва! Зачем боишься, это не твое дело! Не обижайся, пожалуйста, веди. На улице надо осторожно, а здесь бояться не надо, уланы к нам не ходят.
Ребята ждали Корнелия молчаливо и доверчиво. Неслышно,
– Ва, какие маленькие, какие поцарапанные. Садитесь, не бойтесь, будем кушать…
– Да подожди, отец, со своим «кушать», – прикрикнула Анда, – ребятишкам умыться надо, передохнуть… Я их в круглую комнату возьму, там вода, полотенца…
– Ай, правильно… Какая дочка! – Хозяин глянул на Корнелия. И тот затеплел щеками, как мальчишка, ибо пойман был за явным разглядыванием Анды. – Теперь садись, можно. Анда все сделает. Кушай, потом пойдем к Алексеичу… Меня зовут Кир. А тебя?
Корнелий сказал и воткнул зубы во вздутое тесто.
Загадочный Алексеич оказался очень костлявым и пожилым человеком с гладкими седыми волосами. Он встал навстречу, слегка церемонно протянул руку:
– Мохов Михаил Алексеевич…
Узкая ладонь была твердой. Но за крепким рукопожатием и подчеркнутой вежливостью Корнелию почудилась какая-то отрешенность. Корнелий тоже назвал себя полностью и, не зная, что еще сказать, спросил:
– Вы, наверно, из Восточной Федерации? Такое имя…
– Нет, я из-за грани, – с будничной ноткой ответил Мохов. – Из тех мест, куда, судя по всему, собираетесь вы… Кир мне рассказал. Может быть, вы изложите мне ваши обстоятельства подробнее? Сядем.
Мохов обитал в узкой и низкой комнате с примитивной мебелью и самодельными книжными полками. Но торцовую стену занимали панель и экраны супермашины «Нейрин», разрешенной для пользования лишь в учреждениях правительственного ранга. Сам по себе факт, вызывающий изумление и уважение. Уважение вызывала и ненавязчивая, скучноватая решительность Мохова. Они присели рядом на узкую кровать, и Корнелий ровно, невольно поддаваясь тону Мохова, рассказал, что случилось с ним и с ребятами. У него было ощущение пациента, который попал к суховатому, но умному врачу и должен, отодвинув неловкость, рассказать все, чтобы получить надежду на излечение.
Мохов, однако, не выдержал роль бесстрастного медика. Неожиданно присвистнул и покачал головой:
– Ну, Петр… Заварил похлебку…
– Значит, все это очень трудно? – сумрачно спросил Корнелий.
– Технически, пожалуй, не очень. Но у Петра будет куча сложностей и объяснений с Настоятельским Кругом… Впрочем, выхода действительно не было, он это докажет. А вот я ничего доказать не смогу, когда на той стороне ученая братия снова начнет костерить почем зря Михаила Алексеича Мохова.
– Извините. Если бы я знал, что…
– И что бы вы сделали? – с великолепным ехидством поинтересовался Мохов. И вдруг улыбнулся с обезоруживающей детскостью: – А, да чего там!.. Это же исключительно мои проблемы! Можно сказать, этические. Сам шумно декларировал невмешательство сторон, а теперь… Ладно, за себя и за ребят не волнуйтесь, сделаем.
Это «за себя», поставленное перед «ребятами», уязвило Корнелия.
– И все-таки я волнуюсь. За ребят. Как они там, куда…
–«Ва», как говорит любезнейший наш Кир. Вы окажетесь в зоне обсерватории «Сфера». Там обратитесь к сотруднику Михаилу Скицыну, крайне оригинальная личность, мой заклятый противник. Он всегда преисполнен энтузиазма и все заботы возьмет на себя. Ребят, скорее всего, разберут по семьям. Уж чего-чего, а гуманизма там у нас не занимать. Порой излишек его оборачивается неожиданной стороной, но это, к счастью, лишь против старых дурней вроде меня.