Гусар
Шрифт:
Пожалуй, только в этом столетии с его дворянскими кодексами и этикетами возможно, чтоб провинившиеся реально сами шли за решетку, пусть даже условную, не помышляя о побеге. Однако ни одному из гусар это даже в голову не приходило.
А вот я, скрывать не буду, грешным делом подумал, не сделать ли мне ноги? Но… В следующую секунду появилась крайне удивительная мысль. Я решил, что это непорядочно. Непорядочно! Пожалуй в прошлой своей жизни я слово «непорядочно» слышал только на уроках литературы и вообще ни о чем подобном не размышлял. Жизнь в теле графа, похоже, начала вносить
Настроение было паршивым. Азарт боя и триумф победы улетучились, оставив после себя лишь горькое послевкусие неопределенности. Мои товарищи, еще час назад гордо именовавшие себя победителями, теперь брели понуро опустив головы.
Мы прошли пару улиц в полной тишине, когда Браздин резко свернул в глухой, безлюдный переулок и остановился. Гусары, естественно, тоже замерли рядом с ротмистром.
— Та-а-а-ак…— протянул он, смерив нас тяжелым, изучающим взглядом. Затем этот его взгляд переместился конкретно на меня, но в итоге прозвучало все-таки две фамилии. — Бестужев! Ржевский!
— Господин ротмистр! — рявкнули мы с поручиком одновременно.
Видимо, вышло слишком громко или неуместно браво, потому что лицо Браздина слегка дернулось и сморщилось, будто он собирался заплакать или готовился плюнуть в нас обоих.
— А теперь, черт с вами, рассказывайте. Оба. Что вы опять натворили? Только по-честному. Без утайки. Полковник был в ярости. Я должен знать, что случилось. В детали меня не посветили, хотелось бы услышать их от вас.
Мы с Ржевским переглянулись. Вообще, я Браздину по-прежнему не особо доверял. Запомнилась та ситуация на маневрах, когда ему не понравилось мое вмешательство в разговор с Уваровым. Однако, в данном случае он, наверное, прав. Как ни крути, наш эскадрон находится в его подчинении, а значит, отдуваться ему придется вместе с нами. Лучше, чтоб Браздин владел информацией.
— Господин ротмистр… — Начал было Ржевский.
— Нет. — Перебил тот поручика, качнув головой. — Пусть Бестужев расскажет лучше. У вас, Ржевский, сейчас непременно появятся всякие образные сравнения и желание приукрасить случившееся. Количество врагов возрастет в два раза, а главным действующим лицом станете вы. Корнет, начинайте. Слушаю.
Я кивнул и начал говорить. Рассказал все, как есть, без утайки. Про приказ Чаадаева, про подозрительного Лейбу, про тайник в стене и подкоп. Про нашу первую засаду и убийство вора, который заставил Лейбу замолчать навечно. Про отчаянное решение идти на перехват самим, без приказа. Про жестокий бой в корчме, убитых шляхтичей и раскрытый заговор.
Бороздин слушал, не перебивая. Его лицо становилось все более серьезным, хмурым. Когда мы закончили, он долго молчал, обдумывая услышанное.
— Вы поступили как самовольные, безрассудные юнцы, — наконец произнес ротмистр и в его голосе не было злости, только тяжелая усталость. Он посмотрел на каждого из нас. — Надо было хоть кого-то с докладом отправить. Однако… Пожалуй, я должен признать, что вы действовали из лучших побуждений. Выполнили свой долг — стеречь покой империи!
Мне кажется, в этот момент моя челюсть опустилась вниз, а рот слегка
— Приказ полковника — взять вас арест. И этот приказ будет исполнен. — Продолжил Браздин. — Но я буду лично ходатайствовать за вас. За каждого. Возьму часть вины на себя. Врочем, нет… Тут, наверное, вся вина на мне. Не доглядел, упустил… Однако, братцы, иначе нельзя. Мы лейб-гвардейский полк. Вот!
Ротмистр вытянул руку вперед, сжал пальцы в кулак и тряхнул им прямо перед нашими носами, наверное, чтоб мы точно поняли серьезность его намерений, затем повернулся и снова двинулся вперед, коротко бросив через плечо:
— За мной!
— Господин ротмистр, мой конь остался возле дома Давыдова, вы уж позаботьтесь о нем. Негоже его там бросать, — выдал я вдруг.
Сам от себя не ожидал, если честно. Какая мне разница, что с конем, когда сам пока еще в подвешенном состоянии. Однако, и это реально удивляет, меня волновала судьба Грома.
— Хорошо, — Кивнул Браздин, не оборачиваясь.
Мы прошли еще пару десятков метров и я, наконец, увидел место нашего будущего заключения. Так как официальной гауптвахты не было, не успели еще обзавестись, ротмистр привел нас на задворки какой-то усадьбы, к простому деревянному сараю, от которого несло прелым сеном и куриным пометом.
— Прибыли, господа, — мрачно объявил он.
— Это что за курятник?! — первым взорвался Ржевский. — Мы офицеры, и дворяне!
— Я не буду сидеть в этом хлеву! — поддержал его один из гусар.
Судя по всему, мои товарищи приготовились спорить, возмущаться, требовать уважения.
Но лично мне, к примеру, было уже на все плевать. Я смертельно устал. От напряжения, от интриг, от драк, от крови.
— Да прекратите, господа! –перебил я спорящих товарищей. — Какая, к дьяволу, разница?! Сараи, куры, гуси… Поляки!
Затем без малейших сомнений шагнул в темный проем «гауптфахты», нашел в углу охапку старого, но, к счастью, сухого сена, бросил на него свой плащ и, не говоря больше ни слова, рухнул на импровизированное ложе.
Мой поступок произвел на гусар большее впечатление, чем любой приказ. Они замолчали, прекратив свой импровизированный митинг.
— Дайте слово дворянина, что не сбежите, — тихо, но властно сказал Бороздин, глядя на Ржевского.
Видимо, от поручика точно можно было ожидать подобных выкрутасов.
— Даем слово, господин ротмистр, — так же тихо ответил поручик.
Это все я слышал уже проваливаясь в сон.
Проснулся через несколько часов, от гула голосов и яркого солнечного света, который наглыми полосами бил сквозь щели в стенах сарая. Судя по высоте солнца, время близилось к полудню. В теле ощущалась приятная пустота — напряжение прошедшей ночи исчезло, оставив после себя лишь глубокую, целительную усталость.
Я сел и огляделся по сторонам. Рядом, свернувшись на сене, спал Ржевский. Другие участники нашего ночного рейда устроились неподалеку, тихо переговариваясь. Однако что-то было не так. Через пару минут стало понятно, что именно. Людей в сарае оказалось больше, чем должно быть.