Гусар
Шрифт:
Закончив купание, вытерся полотенцем и отправился в дом.
Когда вошел в горницу, то на миг остолбенел. Ожидал чего угодно, но не таких разносолов. На большом дубовом столе, покрытом белоснежной скатертью, меня ждало настоящее пиршество.
Из глиняной миски валил густой пар — это были наваристые суточные щи с таким ароматом, что у меня свело скулы. Рядом возвышалась румяная, огромная кулебяка с несколькими начинками. В центре стола, на большом серебряном блюде, лежал жирный гусь с румяной, хрустящей до треска
По соседству красовалась стерлядь на пару, украшенная раковыми шейками, а чуть поодаль, грибы в сметане, хрустящая квашеная капуста, соленые рыжики, графин с ледяной водкой и кувшин с вишневой наливкой довершали картину.
Антонина Мирофановна уже сидела за столом.
— Прошу, Петр Алексеевич. Вам нужно подкрепиться перед… поединком.
Я сел и с энтузиазмом, которого от себя не ожидал, наложил всего понемногу. Щи оказались божественными. Кулебяка таяла во рту. Я ел с таким аппетитом, что хозяйка дома невольно заулыбалась, наблюдая за мной.
— У вас отменный аппетит сегодня, — заметила она с легкой насмешкой. — Волнение так на вас действует?
Я расправился с ножкой гуся, которая была сочной и нежной, и ответил:
— Наоборот, Антонина Мирофановна. Набираюсь сил для триумфа. Художник должен быть сытым.
Она рассмеялась — тихо, мелодично.
— Вы очень изменились, Петр Алексеевич. Прежний вы от одного вида гуся морщились и говорили, что это «слишком тяжелая, плебейская пища, недостойная утонченного желудка».
Я отпил вишневой наливки — сладкой и одновременно крепкой.
— Скажем так, — я посмотрел ей прямо в глаза, — Решил, что жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от… гусей. И от прочих удовольствий.
Наши взгляды встретились, в глазах вдовы я снова увидел тот самый интерес, который был дороже любых похвал. Кажется, моя репутация в этом доме начала меняться к лучшему.
Слух о «поэтической дуэли» разнесся по полку со скоростью лесного пожара. И не только по полку. Городишко, в котором мы находились, тоже слегка взволновало предстоящее событие.
К назначенному часу на площади собралась внушительная толпа. Гусары в ярких мундирах, офицеры, лекарь, пара десятков любопытных горожан.
Орлов стоял в центре круга, самоуверенный и надменный. Он был уверен в своей легкой победе.
— Я вас уничтожу, граф! — бросил он мне, когда я подошел. — Ваше имя станет синонимом позора!
— Посмотрим, — ухмыльнулся я. — Посмотрим, кто после сражения умов будет в конюшне ночевать, прячась от стыда.
Лещин, секундант Орлова, выступил вперед.
— Господа! Правила дуэли таковы: два акта. Каждый из дуэлянтов поочередно зачитывает свой поэтический выпад. Победителя определят аплодисменты публики! Поручик Орлов, как вызвавший на дуэль, начинает первым! Граф, кто представляет ваши интересы?
— Вот, извольте, мой секундант. — Я развернулся и жестом
Сначала была пауза, полная недоумения, а потом раздался громкий смех. Хохотал, конечно же, этот дебильный Орлов. Остальные просто так прибалдели от моего заявления, что не до конца поверили своим ушам.
— Ха! Вы, граф, совсем отчаялись? — Мерзким голосом спросил Орлов, когда перестал ржать, как полковая лошадь. — Нашли себе секунданта, ничего не скажешь! Отличились! Или все мужчины в округе отказались связываться с таким трусом, что пришлось взять женщину? Это просто смешно! И недопустимо!
Я шагнул вперёд, сокращая расстояние между нами. Мой голос был спокойным, но в нём имелся конкретный намёк на то, что кое-кто здесь сексист и мудак. Слова «сексист», конечно, в этом времени ещё не имеется, но зато «мудак» — определение на все времена.
— Поручик, ваша смелость заканчивается там, где начинаются настоящие дуэли? Вы боитесь женщин? — Поинтересовался я с сарказмом. — Неужели вы струсили, что дама, согласившаяся на роль секунданта, окажется смелее вас, задира? К тому же, Антонина Митрофановна — дворянского происхождения. Она вполне соответствует.
Щека Орлова дёрнулась. Он сжал кулаки, но промолчал. Я видел, как в его глазах вспыхнула ярость. Этот придурок, похоже, скоро захлебнется своим же ядом.
— Именно! — продолжил я, не давая ему опомниться. — Вы заявили, что граф Бестужев-Рюмин трус, а теперь пытаетесь унизить меня выбором секунданта? Может быть, вы и вправду испугались, поручик?
Орлов побагровел.
— Черт с вами… — прошипел он, напоминая неврастеника на последней стадии обострения. — Пусть так. Давайте уже начинать.
Затем откашлялся, принял театральную позу и начал, чеканя слова:
— Вы, граф, не воин, а просто болван,
Ваш ум, как и шпага, тупой и дрянной!
Читаете книги, забыв про устав,
И трусостью полон ваш гордый состав!
Публика вежливо, приличия ради, рассмеялась. Несколько гусар одобрительно закивали. Стандартные оскорбления, ничего особенного. Теперь — мой выход. Я шагнул вперед, поймал ритм в голове и, глядя Орлову прямо в глаза, начал говорит, четко выбивая словами бит:
— Эй, публика, тише! Дайте дорогу таланту!
Сейчас я сниму спесь с этого франта.
Хотели дуэли, как повод для славы?
Но лезете к тем, кто слабей, для забавы.
Мундир так и блещет, штанишки — в обтяжку,
А смелости в сердце — не больше, чем у дворняжки!
Вы машете железом, а я — головой,
Посмотрим, поручик, кто нынче живой!
Воцарилась гробовая тишина. Гусары смотрели на меня с открытыми ртами. Захар побледнел и перекрестился. Орлов побагровел. Он явно не ожидал такого. Ну что ж… Это только цветочки, ягодки ждут его впереди.