Гунны
Шрифт:
Петро, повернув отряд, бросился в образовавшуюся между канавой и немцами широкую полосу. Безмолвно помчались партизаны к ближнему флангу и там, растянувшись вдоль тыла немецкой цепи, шумно опрокинулись на их спины, точно обвалившаяся каменная стена...
Немцы с криком продолжали бежать в атаку, как бы подгоняемые конницей. Но конница, нагнав их, врезалась в неровные ряды, опрокидывала, топтала, расшвыривала.
Солдаты были зажаты точно тисками. Борьба была для них бессмысленной, гибель неизбежной. И все они, будто сговорившись и выполняя заранее подготовленный план, стали бросать винтовки
— Товариш!.. Товариш!.. Камерад!..
Немцы были окружены, обезоружены.
— Стой! Не бей! Хватит!.. — закричал Остап.
У немцев отнимали патроны вместе с сумками и поясами, поднимали брошенное оружие. Выяснив, что за канавами в кустах расставлены четыре пулемета, послали под конвоем группу немцев привезти пулеметы к отряду.
Из канав притащили пулеметы, и конница, не встречая препятствий, бросилась во двор экономии.
От немцев узнали, что командир их части и пан Полянский успели позвонить в ближайший пункт, где стоит гайдамацкая и германская конница, и что можно ждать с минуты на минуту подхода новых частей.
Надо было торопиться.
О Полянском узнали, что он сам повел свой конный отряд против партизан.
— Пьяный он был. И люди были пьяные...
— То-то он, спасибо ему, полетел прямо на пушки...
С группой партизан Петро опять поскакал к батарее, и близ нее, на месте недавнего боя, среди неподвижных тел и стонущих раненых, нашли труп Полянского. Огромное жирное тело туго выпирало из плотно обтянутой офицерской формы. Точно прикрывая голову от удара, зажимали толстые, короткие руки круглую выбритую голову.
— А, здравия желаем, ваше высокоблагородие!.. — насмешливо окликнул Петро, вглядываясь в врага, еще недавно бывшего грозой и ужасом целого уезда, — що, пузатый клопище, напився крови мужичьей?..
Перед пленными немцами выступил избитый в селе Березки своим офицером, арестованный и затем освобожденный вместе с Ганной немецкий солдат Карл Шнидтке. В сером рассвете худое лицо его казалось еще более худым, в овальных стеклах железных очков отражались огоньки пожара, и весь он был необычен в своей старой немецкой форме, без фуражки, без пояса, в том виде, в каком он был взят под арест.
Он говорил взволнованно и горячо, показывая то на имение, то на партизан, то протягивая руку в сторону Остапа. Партизаны с любопытством слушали и поминутно жадно спрашивали Остапа:
— Що вин балакае?..
— Вин говорит: «Зачем мы пришли сюда?.. Що нам здесь надо?.. Зачем мы убиваем бедных людей, таких же, як мы, землепашцев, таких же, як мы, мастеровых?..». Вин говорит: «Не бойтесь, вас не тронут... Партизаны знают, что вы не виноватые, вас, безоружных, не тронут... Вони вас отпустят, только мы дадим вам таки маленькие газетки почитать, а вы их передайте своим товарищам... Товарищи, не воюйте больше с русскими, бейте тех, кто вас послал сюда!».
— Гут, гут, — радостно кричали немецкие солдаты. — Гут, камерад!..
Спешно собирали раненых. Убитых решили взять с собой. Бережно, как больного, положили в телегу, на зеленую траву, тело пожилого бородача с разрубленной грудью. Рядом, голова в голову, лежал юный, с безусым лицом, светловолосый партизан, и со лба его, пробитого
Тела убитых покрыли красным знаменем, на грудь положили их оружие и фуражки, с обеих сторон выстроился почетный караул с обнаженными шашками, и траурное шествие двинулось вперед.
Сбив пленных в плотную кучу, окружив их пехотой, выстроились обычным порядком и, ослепленные ярким утренним солнцем, вышли скорым шагом на широкий пыльный большак,
С вечера некормленные, непоенные лошади и усталые голодные люди одинаково нуждались в привале, но останавливаться сейчас нельзя было, надо было избегать боя со свежими частями, и отряд, собрав остатки сил, быстро уходил по новому маршруту, в поисках удобного для отдыха, спокойного места.
Остап, ритмично покачиваясь на усталом жеребце, смотрел полузакрытыми глазами далеко в одну точку и думал о дальнейшем:
«Стерли с лица земли осиное гнездо... Добре расправились... Теперь — что делать? Надо искать скорейшей встречи с Федором... Надо соединиться с обозом... Что там с ним?.. Что с Ганной?.. Жива ли?».
К полудню, спустившись в глубокий зеленый лог, стали на привал у быстробегущего, прохладного ручья.
XIX
Отдых был недолог. Не успели как следует привести себя в порядок, не успели, сняв с бурьянных костров котелки с гречневой кашей, вдоволь набить свои голодные желудки, не успели убрать полевыми цветами могилы убитых товарищей, как сверху кубарем скатились дозорные:
— Немцы!.. Немцы!..
Петро, с трудом прервавший крепкий сон, сразу, еще не став на ноги, прогремел на весь лог:
— Стро-о-о-йсь!!!
И тотчас же, верный своему характеру, стал убеждать Остапа напасть на немцев:
— Зайдем, пока они нас не видели, вот той дорогой, в их тыл и оттуда — на конях!..
Но Остап, почти не раскрывая рта, точно лень мешала ему говорить, тихо бросил:
— Их сейчас много... Не кипятись...
В две минуты оседлали коней, впрягли мохнатых киргизок в телеги и брички, выстроились узкой колонной и двинулись на выход из лога.
— До ночи скрыться надо. Иначе сегодня же столкнемся. А люди дуже заморенные...
— Ну и що же?
— А то, що теперь германы войну поведут во всем правилам... Сначала думали — банда, рук марать не стоит, а зараз дуже осерчали... Будут самосильно, по-стратегически биться...
— Ну и що ж...
— Обратно — «що ж»!.. А то, що у них штаб, у них дисциплина, у них оружие, у них техника, опыт у них... А у нас... Посмотри...
Отряд, как будто нарочно, чтобы показать себя во всем своем «величии», изогнулся на повороте дороги, и Остап с Петром увидели растянувшуюся пеструю толпу. Люди в рваных сапогах или совсем босые, в одеждах разноцветных, грязных, без шапок или в соломенных брилях, в мерлушках, в солдатских картузах, бойцы с оружием всех родов и размеров и вовсе без оружия — шли неровно, неритмично, устало. За ними топотала конница всех мастей и пород, неодинакового роста и сложения, лохматая и понурая. И батарея, запыленная и грязная, влекомая недостаточно сильными лошадьми, тоже, казалось, требовала замены или ремонта.