Гуннхильд
Шрифт:
– Укатывай.
Кнуд, бормоча что-то невнятное, покатил добычу.
Харальд заметил, что ступает по мокрым пятнам от Рагнаровых подошв. Бывало – и совсем недавно тоже – что эти доски смазывала кровь с выбитыми мозгами… Которые потом замывал и тот, чьи следы ведут на нос.
«Поговоришь со мной, Рагнар?.. Поговоришь? – с трепетом взмолился Харальд. – А то я свихнусь, и мою издёрганную душу унесёт в ледяную пустыню».
Рагнар
Разговор начинать бывает трудно. Пару раз Харальд открывал рот и передумывал…
– Молчишь? Ну молчи дальше. Ты едва ли десять слов сказал за всё плавание.
Харальд так разозлился на собственное косноязычие, что не заметил, как эти слова слетели с языка. И за ними свалилось по тяжеленному мешку с каждого плеча.
Рагнар, наконец, разлепил губы:
– А ты хочешь, чтобы я пел тебе песни? Я плохой певец, Харальд.
В его тёмно-карих глазах больше не плавала отколотая от льдины молчаливая смерть. Гора растаяла под солнцем, и опасный сук из её внутренностей пошёл ко дну.
Лицо его ничего не выражало, будто бороду, усы, морщины у носа заткали слоями паутины невидимые пауки. Может, тот колючий взгляд привиделся? Вспомнился не ко времени?..
«Он заговорил. Так что пересиливай себя, Харальд, отвечай».
– Нам не нужно будет бояться, что ты язык проглотил.
Харальд опёрся на один из прибитых к борту щитов – ближайший к Рагнару, с красным соколом.
Рагнар сдвинул локти, освобождая ему место.
– Мы бы послушали твои плохие песни…
– Какие? – буркнул Рагнар, исподлобья посмотрев на Харальда. – Я знаю много песен, Харальд. Про богов, о море. Все они хорошие. Я даже когда-то сложил одну, – Он отвернулся дальше созерцать пузырящуюся морскую пену, смешанную с утренним светом. – А что толкает людей складывать хорошие песни? Иной раз и горящая деревня. Быть может, та, откуда ты родом.
Харальд стукнул кулаком щит с раскрашенным соколом. Как нос, как скулу, как живот врага. Плевать на вконец сбитые костяшки.
Вышло громко. На них с Рагнаром пялились. Харальд чувствовал любопытствующие взгляды даже сквозь шерстяной плащ с поднятым до ушей воротником.
– Ты клялся!.. – зашептал он с яростью. – Ты на мече Ингвара клялся! Что прошлое осталось в прошлом! Нет? Это для тебя ничего не значит? Ни я, ни Торвальд, ни Ингвар? Всё было впустую?
Вздрогнул ли Рагнар от его прямых вопросов, Харальд не заметил. Но на виске у Рагнара забилась жилка. И шевельнулась борода, а рот
Рагнар, опустив голову на грудь, выцедил нитку слюны. Сплюнул, растёр мыском сапога, хрустнул плечами, поникшими после ночи за веслом.
– До сих пор меня винишь? – снова спросил Харальд.
А Рагнар снова замолчал.
Но когда Харальд опять стукнул щит, чуть было не полетевший от этого в волны, и развернулся уходить, Рагнар сказал:
– Сразу видно, как редко в своей жизни ты прощал. Но я давно знаю тебя, со всеми твоими потрохами. Всё, что ты мог сделать – ты сделал вдвойне. Я оценил это тогда и ценю сейчас.
Харальд несколько мгновений переваривал услышанное.
Его смех, неуверенный сначала, потом нарастающий – пока не отозвался отгласами с берега – заставил напрячь загривки оба ряда гребцов. Харальд с размаху хлопнул Рагнара по спине, а Рагнар опустил голову. На сей раз в его бороде была улыбка.
Харальд прокричал – нет, даже проорал! – гребцам, тормоша Рагнара за обширное плечо:
– Хвала Пресветлым Асам, я вернул брата!..
И тихо-тихо, уже совсем стискивая Рагнара, спросил:
– Так что ж ты молчал?
– Помучить тебя, дурака, подольше хотел.
Час спустя Харальд подменял Хёгни-кормщика. Пристань покажется через три поворота дикого побережья, и по обычаю заводить в неё корабль будет хозяин. Мачту сняли, парус завязали, гребли вполсилы – течение по осени сильное и само несёт в нужном направлении.
Около бокового руля стояли ящики, и на них, закутавшись в медвежью шубу, отлёживался Рагнар. Все остальные из его смены спали у сложенной вдоль палубы мачты. Гребля их уморила – никто не ворочался в волнении от того, что скоро берег и дом. Но Рагнар не спал. Кашлял и ворочался, устраиваясь поудобнее.
Харальд, стоя рядом, следил за ним краем глаза – и тщетно надеялся. Радости от грядущего прибытия в Волчье Гнездо на лице Рагнара не читалось. Это были чужие ему места.
– Харальд, – вдруг позвал Рагнар.
– Да.
– Кто тот мальчишка, которому ты приказал меня подменить?
Харальд с силой сжал рукоять руля. Рукоять была резная, с узором, отпугивающим зло. Он посмотрел на свои ладони, лежавшие на ней, почерневшие, все в засечках и шрамах – откуда одни он помнил, а другие, наверное, прибавились сами. Таким рукам ничего не трудно. У мальчика будут такие же; хоть он никогда не был белоручкой.