Гулящая
Шрифт:
Приська едва сдержала крик. Слова дочери ножом полоснули по сердцу... Ветер рванул так, что кровля затрещала, забарабанил в окна, заголосил в трубе тонко и жалобно,- сердце у Приськи похолодело.
Ночь спустилась на землю, серая, угрюмая ночь. Сквозь замерзшие стекла едва пробивался свет; по углам столпились тени; густой мрак окутал всю хату.
– Зажги хоть огонь!
– печально промолвила Приська. Христя зажгла маленький каганец и поставила его на выступ у трубы. Коптя на всю хату, подслеповато горел фитиль; ветер гулял по хате; сизый огонек мерцал и колебался, словно умирающий водил померкшими
– Мама!
– крикнула Христя.
Приська подняла голову, глянула на дочку, с такой болью, с такой мукой посмотрела... Холод пробежал по спине у Христи от этого взгляда.
– Ветер-то какой по хате ходит! Не протопить ли?
– спросила Христя.
– Как хочешь,- ответила Приська и снова опустила голову на грудь.
Христя затопила... Весело забегали светлые язычки огня по тонким стеблям соломы, закружились искорки под черным сводом печи; сноп пламени взвился вверх - осветил всю хату, скользнул по замерзшему оконцу и тут же погас. Христя подбросила соломы... еще... еще... Снова взвилось пламя, свет залил всю хату. Как черный призрак, рисовалась в огне фигура Христи; круглое молодое лицо, как цветок, алело, глаза сверкали... Отблески пламени, падая из печи, скользят по нарам, подбираются к потолку... В углу над нарами, отбрасывая черную тень, висит на жердке одежа - свитки, кофты, юбки; в этой тени Приська сидит, не шелохнется; отблески пламени дрожат у нее на лице, на платье,- ей все равно: сгорбившись, понурившись, она, кажется, слушает бурю, которая так страшно ревет и воет на дворе... И чудится ей, будто топчется кто-то там... кряхтит, скребется, ломится в дверь. Вот и голос человеческий слышен.
– Буря-то какая, господи!
– промолвила Христя.
– Тише!
– крикнула Приська, поднимая голову. Лицо у нее ожило, в глазах светится радость.
– Эй, вы там!.. Слышите!..- доносится с улицы голос.
Приська вскочила с нар и кинулась в сени.
– Это ты, Пилип?
– спрашивает она, всматриваясь через плетенку в мужскую фигуру, осыпанную снегом.
– Что это у вас стоит на дороге?- допытывается голос.
– Кто там?- спросила и Христя.
– Да я.
– Кто я?
– Грицько Супруненко, сборщик. Пустите же в хату... Ну и вьюга! Ну и метель!
С помощью Грицька отодвинули в сени плетенку, и все вошли в хату. Грицько, здоровенный мужик, да еще в кобеняке 1, [1 Кобеняк - верхняя одежда, с капюшоном, который называется кобой.] доставал головой до потолка.
– Здравствуйте!
– поздоровался он, откинув кобу вместе с шапкой и открыв целую копну поседелых волос, продолговатое суровое лицо, насупленные брови, длинные обмерзшие усищи.
– Здравствуйте!- ответила Приська.
– С нынешним днем вас!
– Спасибо!
– Пилип дома?
– Нет.
– Вот тебе и на! Черт дери, хуже не придумаешь!.. Ведь он мне нужен. Где же он?
– Да как поехал на ярмарку в Варварин
– Черт дери, хуже не придумаешь!
– твердит Грицько.
– Да что там такое?
– Что такое? Подушное, вот что!
– грозно рявкнул Грицько, пройдясь по хате и поколотив нога об ногу.
– Не знаю,- говорит, помолчав, Приська.- Вернется, скажу... Взял немного хлеба продать: если продал...
– Да я эту песню не от тебя одной слышу!
– перебил Грицько.- Носят их черти по ярмаркам! А тут с ножом к горлу пристают: ступай!.. По такой-то погоде... х-хе!
– Что ж это им так приспичило?
– спрашивает Христя.
– А черт их знает! Просто беда!
– почесывая затылок, произнес Грицько.- Они гуляют себе по ярмаркам, попивают горелку, а ты ходи тут собирай...
Приська молчала. Она хорошо знала Грицька: во всем селе не было такого горячего человека, как он. Рассердить его - раз плюнуть, а уж если рассердишь, пристанет, как репей. Лучше молчать. Грицько тоже молчал, ходил по хате, согревал руки дыханием и потирал их, колотил нога об ногу.
– А теперь вот еще к Гудзю тащись! Не ближний свет!
– сердился Грицько.- Пропадешь из-за них, проклятых!.. Да хоть бы деньги давали.
Что ж поделаешь, если нет денег!- тихо возразила Приська.- Да разве не лучше отдать?.. Так ведь и заработать негде.
– Брехня!
– оборвал ее Грицько.- Это уж лодыри такие, такая уж повадка чертова! Понравилось им: по десять раз таскайся да в ноги кланяйся!.. Нет того чтобы отдать, раз должен. Какое там: лучше в шинке пропить, чем в казну отдать.
– Было бы что отдавать-то,- усмехаясь, говорит Приська,- а не то что в шинок нести. Если что у кого и было, сдается, уже все содрали. До какой же поры они будут драть?
– Не нашего это ума дело... Велят давать, значит - давай.
– Да ведь должен быть конец этому... Уже все, что было, забрали... овец продали, свиней продали, одежонку лишнюю... Остались ни при чем. До каких же пор брать, да и откуда взять? У панов вон сколько земли - не меряно! С них бы и брали.
– А с них не берут, что ли? Думаешь, милуют? Берут!
– Да ведь не столько, сколько с нас. С них за землю берут. А с нас? И подушное, и выкупное, и земское, и мирское!.. Господи! Вот жизнь пришла,врагу не пожелаешь!
– Толкуй! Этим разве поможешь? Дай-ка огня, девка, трубку закурить,промолвил Грицько, подходя к печи.
Христя выгребла жару.
– Как же его взять-то?
– воскликнул Грицько, показывая рукой на кучу золы, в которой тлели искры.- А с хлопцами небось куда как бойка,- зло ввернул он.- Давай соломы!
Христя скрутила в жгут пучок соломы, зажгла и подала Грицьку.
– Так ты скажи Пилипу, чтоб непременно принес деньги,- говорит Грицько, положив жгут на трубку. Отблеск огня скользнул по его лицу, осветил насупленные брови, серые сердитые глаза, блеснувшие в сторону Христи... Кажется, трескучий мороз не дохнул бы таким холодом, как обжег ее этот взгляд.
– Скажу, скажу...
– Ска-а-жу-у!
– протянул Грицько, сплюнул, накинул кобу на голову и вышел из хаты.
– Нечего сказать, обходительный дяденька. Пошел и не попрощался! сказала Христя.