ГУЛАГ

Эпплбаум Энн

И наконец, среди каторжников был Александр Клейн — красноармейский офицер, который попал в плен к немцам, бежал и вернулся к своим. По возвращении его стали допрашивать:

«Вдруг майор резко поднялся и спросил: „Ты можешь доказать, что ты еврей?“.

Я смущенно улыбнулся и ответил, что могу… спустить брюки… Майор посмотрел на Сорокина и снова обратился ко мне: „И ты говоришь, немцы не знали, что ты еврей?!..“ — „Если б они знали, поверьте, я бы не стоял здесь“.

— Ах ты жидовская морда! — возгласил щеголь и ногой ударил меня в нижнюю часть живота так, что я, вдруг задохнувшись, упал, — что ты все врешь?! Говори, мать твою…, с каким заданием подослан?! Кем завербован?! Когда?! Сколько продал?! Сколько повесил?! Сколько получил, продажная тварь?! Кличка?!».

В итоге Клейн получил смертный приговор, который затем заменили двадцатью годами

каторги [1532] .

«Всякие там были, особенно в послевоенном наборе, — писала о лагерях Хава Волович. — Но мучили одинаково всех — и хороших, и плохих, и правых, и виноватых» [1533] .

В годы войны миллионы иностранцев попали в ГУЛАГ не по своей воле, но по крайней мере один иностранец побывал в нем тогда добровольно. Война спровоцировала новые вспышки параноидальной подозрительности к иностранцам у советского руководства, однако, благодаря ей крупный американский политический деятель первый и единственный раз посетил ГУЛАГ. Генри Уоллес, вице-президент Соединенных Штатов совершил поездку на Колыму в мае 1944-го и так и не понял, что посещает место заключения.

1532

Клейн, «Дитя смерти», с. 396–403.

1533

Хава Волович, «О прошлом», в кн. «Доднесь тяготеет», вып. 1, с. 477.

Визит Уоллеса произошел на гребне советско-американской дружбы времен войны, в момент наиболее тесного сближения, когда американская печать ласково называла Сталина дядюшкой Джо. Скорее всего, именно поэтому Уоллес приехал в СССР настроенный видеть только хорошее. Колыма не развеяла его иллюзий — наоборот, Уоллес усмотрел там немало параллелей между Россией и США: обе страны огромные, обе они «новые», свободные от аристократического балласта, обременяющего Европу. Он сказал гостеприимным хозяевам, что «советская Азия» — это своего рода «дикий Запад России». Он пришел к мысли, что «нет двух других стран, которые были бы так же схожи между собой, как Советский Союз и Соединенные Штаты»:

«Необъятные просторы вашей страны, ее девственные леса, широкие реки и огромные озера, разнообразие климата — от тропического до полярного, — ее неистощимые богатства — все это напоминает мне мою родину» [1534] .

Сильное впечатление произвела на него не только природа, но и представленная ему фальшивая картина индустриальной мощи. Магадан Уоллесу показывал начальник Дальстроя Никишов, известный своей привычкой жить на широкую ногу на государственный счет. Уоллес со своей стороны вообразил Никишова, занимавшего важный пост в НКВД, чем-то вроде американского капиталиста:

1534

Wallace, с. 137.

«Он заправляет тут всем. Имея в своем распоряжении ресурсы Дальстроя, он настоящий миллионер».

Уоллес проникся симпатией к своему новому другу Ивану. «Наслаждаясь великолепным воздухом», он смотрел, как Иван «резвится» в тайге, и внимательно слушал его рассказ о возникновении Дальстроя:

«Чтобы здесь все заработало, нам пришлось попотеть. Первопроходцы прибыли сюда двенадцать лет назад и поставили восемь сборных домов. Сегодня в Магадане сорок тысяч человек, и все обеспечены хорошим жильем».

Никишов, разумеется, умолчал о том, что «первопроходцы» были заключенными и что большая часть из сорока тысяч магаданцев — это ссыльные, не имеющие права уехать. В таком же неведении Уоллес остался о статусе современных ему колымских рабочих (почти все они были заключенными). Он с одобрением пишет о золотодобытчиках Колымы — «рослых, сильных молодых людях», вольнонаемных рабочих, которые трудятся с куда большей отдачей, чем политзаключенные, населявшие, по мнению Уоллеса, Дальний Север России в царские времена: «Сибиряки — закаленный, крепкий народ, но они работают не из-под палки» [1535] .

1535

Там же, с. 117.

Именно такое впечатление хотели создать у Уоллеса руководители Дальстроя. Согласно отчету, который Никишов послал Берии после визита, Уоллес и его спутники

хотели увидеть лагерь заключенных, но «в этом вопросе они были разочарованы». Никишов заверил начальство, что Уоллес не видел «не только лагерь, но даже и отдельных заключенных». Ему показывали одних вольнонаемных, многие из которых, возможно, были даже не рабочими, а комсомольцами, надевшими одежду и сапоги золотодобытчиков специально ради визита Уоллеса и проинструктированными о том, как отвечать на вопросы.

«С некоторыми из них я говорил, — пишет Уоллес. — Они горели желанием скорейшей победы в войне» [1536] .

Потом Уоллес, сам того не зная, все-таки увидел настоящих заключенных. Это были певцы и музыканты, немалую часть которых составляли арестованные московские и ленинградские артисты. В магаданском театре американский гость слушал концерт. Ему сказали, что это местный «самодеятельный красноармейский хор», и он поразился тому, что любители смогли достичь таких художественных высот. Между тем всех артистов предупредили, что «любое слово или знак о том, что мы заключенные, будет рассматриваться как акт измены» [1537] .

1536

ГАРФ, ф. 9401, оп. 2, д. 65; Sgovio, с. 251; Wallace, с. 33–41.

1537

Wallace, с. 33–41; Sgovio, с. 251.

Увидел Уоллес, опять-таки ничего не подозревая, и произведения изобразительного искусства, созданные заключенными. Никишов показал ему выставку, где демонстрировалась, в частности, художественная вышивка. Уоллесу объяснили, что представленные работы создали «местные женщины, которые суровой зимой регулярно собирались и осваивали искусство шитья». На самом деле работы, конечно, были вышиты заключенными специально к приезду Уоллеса. Вице-президент в восхищении остановился перед одной из них, и тогда Никишов снял картину со стены и подал гостю. Гридасова, жена Никишова, внушавшая в лагерях большой страх, «сказала, что это ее вещи и что она может их подарить». Позднее заключенная вышивальщица Вера Устиева узнала, что ее картина была одной из двух, подаренных вице-президенту на память о визите. «А через некоторое время наша начальница получила письмо от жены вице-президента, в котором та писала, что благодарит за подарок и что картины украшают их холл», — вспоминала Вера Устиева [1538] . О подарках пишет в мемуарах и сам Уоллес:

1538

Вера Устиева, «Подарок для вице-президента», в кн. «Освенцим без печей», с. 98—106.

«Эти две картины теперь передают посетителям моего вашингтонского дома богатые впечатления от красоты русского сельского пейзажа» [1539] .

Визит Уоллеса приблизительно совпал по времени с прибытием на Колыму «американских подарков». По программе лендлиза, предусматривавшей отправку союзникам США оружия и военного снаряжения, в СССР поступали, в частности, американские тракторы, грузовики, паровые экскаваторы и инструменты. Использование всего этого на Колыме противоречило условиям лендлиза и не отвечало целям американского правительства. Но для заключенных это был глоток воздуха из внешнего мира. Детали машин присылали завернутыми в старые газеты, и из них Томас Сговио узнал о войне в Тихом океане. До той поры он, как и большинство заключенных, думал, что вооруженную борьбу ведет только Советский Союз, а Америка лишь помогает поставками [1540] . Уоллес заметил, что колымские золотодобытчики (или переодетые комсомольцы) обуты в американские сапоги, тоже полученные по лендлизу. Он задал об этом вопрос (переданное по лендлизу не предназначалось для использования на золотых приисках), и его поспешили заверить, что сапоги куплены за деньги [1541] .

1539

Wallace, с. 127–128.

1540

Sgovio, с. 245.

1541

Wallace, с. 33–41.