Гуарани
Шрифт:
Если по реке плыла обломившаяся ветка или какие-нибудь водоросли, оторвавшиеся от каменистого берега, индеец, быстрый, как стрела его лука, кидался в воду и тут же вылавливал их; если орех пальмы сапукайи, высившейся над Пакекером, лопался вдруг и падал, он хватал этот орех на лету.
Ведь и дерево, уносимое вниз течением, и падающий плод могут причинить вред Сесилии: она может испугаться, дотронувшись до водорослей, и решит, что это змея, а Пери никогда не простит себе ее малейшего испуга.
Словом, он окружил ее таким неустанным
Зная безмерное усердие индейца, Сесилия просила его вести себя поспокойнее, хоть и понимала, что бесполезно давать ему такие советы.
В ту минуту, когда девушки подходили к лестнице, они увидали Алваро.
Сесилия поздоровалась с молодым человеком на ходу и, улыбнувшись ему, стала легким шагом спускаться вниз, Изабелл последовала за нею.
Алваро пытался угадать по глазам Сесилии, по выражению ее лица, простила ли она его за вчерашнее сумасбродство. Не увидав ничего, что могло бы рассеять его опасения, он решил пойти за девушкой и поговорить с ней. Он оглянулся, чтобы убедиться, что никто их не видит, и в эту минуту заметил итальянца, стоявшего в двух шагах от него и следившего за ним со своей неизменной саркастическою усмешкой.
— Добрый день, сеньор кавальейро.
Соперники обменялись взглядами, которые скрестились, как стальные клинки.
В это мгновение к ним незаметно приблизился Пери; в руках у него были пистолеты, которые ему только что подарила Сесилия.
Индеец остановился и, загадочно улыбнувшись, протянул пистолеты: один — Алваро, другой — Лоредано.
Оба поняли значение его жеста и этой улыбки; оба почувствовали, что были неосторожны, и сообразили, что проницательный индеец прочел в их глазах взаимную ненависть, а может быть, даже и угадал ее причину.
Они отвернулись друг от друга, сделав вид, что ничего не заметили.
Пери пожал плечами и, засунув пистолеты за пояс, прошел мимо с высоко поднятой головой, гордо на них поглядел и последовал за своей сеньорой.
XI. КУПАНЬЕ
Когда девушки спускались по каменной лестнице, Сесилия спросила:
— Скажи мне, Изабелл, почему ты не разговариваешь с сеньором Алваро?
Изабелл вздрогнула.
— Я вижу, — продолжала девушка, — что ты даже не отвечаешь на его поклоны.
— Они же обращены к тебе, Сесилия, — кротко заметила ее сестра.
— Признайся, он тебе неприятен? У тебя к нему какая-то ненависть?
Изабелл молчала.
— Ты даже не отвечаешь?.. Ну, смотри, тогда я сделаю из этого другие выводы, — продолжала Сесилия шутливо.
Изабелл побледнела; прижав руку к сердцу, чтобы оно не так сильно билось, она сделала над собой усилие и выговорила несколько слов, которые, казалось, обжигали ей губы:
— Ты отлично знаешь, что я его ненавижу!
Сесилия не заметила перемены в лице сестры — спустившись вниз, она стала весело прыгать по траве, и разговор
Но если бы Сесилия даже увидела в этот миг волнение Изабелл, увидела, как та потрясена, она бы все равно не поняла, чем это вызвано.
Чувство, которое Сесилия испытывала к Алваро, казалось девушке таким чистым, таким естественным, что ей даже и в голову не приходило, что оно может когда-нибудь стать иным, чем было теперь, — радостью, вызывавшей улыбку, смущением, заливавшим краской лицо.
В любви своей — если это действительно была любовь — она не могла догадаться о том, что происходило в душе Изабелл, не могла понять, что слова, которые только что произнесла ее сестра, были ложью — и ложью самоотверженной.
Боясь выдать роковую тайну, Изабелл вырвала у себя из сердца, полного любви, эти слова ненависти, которые для нее самой звучали почти как святотатство.
Но лучше солгать, чем открыть все, чем полна душа. В этой тайне, в том, что никто даже не догадывался о ее любви, сокрытой от всех, было какое-то ни с чем не сравнимое наслаждение.
Так она могла долгие часы смотреть на Алваро, оставаясь совершенно незамеченной, нисколько не докучая ему немою тоской своих умоляющих глаз; она могла снова и снова углубляться в себя, не страдая от его шутливой или презрительной усмешки.
Солнце всходило.
Его первый луч затрепетал на синем небе и пригрел белые облака, бежавшие навстречу.
Бледная матовая заря только что осветила землю, распугав дремавшие под листвою деревьев ленивые тени.
То был час, когда цветок кактуса, сын ночи, закрывает свою чашечку, наполненную капельками ароматной росы, опасаясь, как бы солнечные лучи не обожгли прозрачную белизну его лепестков.
Сесилия бегала, резвясь, по влажной траве и время от времени срывала голубую грасиолу 33 , качавшуюся на тоненьком стебельке, или пышно распустившиеся ярко-красные цветы алтеи.
33
Грасиола — кустарник с мелкими голубыми цветами.
Все для нее было полно несказанного очарования: слезинки росы, которые, будто алмазы, мерцают на пальмовых листьях; бабочка с еще тяжелыми от сна крыльями, которая ждет, что солнце ее согреет и оживит; проснувшаяся в ветвях виувинья 34 , которая щебечет в знак того, что солнце уже взошло; девушка дивилась и радовалась всему.
В то время как она резвилась на лужайке, следившего за нею издали Пери вдруг осенила мысль, от которой по всему телу его пробежала дрожь: он вспомнил об ягуаре.
34
Виувинья (вдовушка, португ.) — маленькая черная птичка, которая поет только на заре.