Грядущие дни
Шрифт:
Смуглый все тряс руку Дэнтону и повторял не очень связно, что с благородным и людьми он любит и сам по-благородному… Зеркало снова передразнило их — и Дэнтон наконец отнял свою руку. Смуглый задумался, потом сплюнул на платформу и вернулся к началу своей речи.
— А я бы сказал… к примеру… так, — повторил он опять, потом замолчал, пристально взглянул на свои сапоги и покачал головой.
Дэнтон заинтересовался.
— Что такое? — спросил он с внимательным видом. Смуглый наконец собрался с духом, схватил Дэнтона
— Позвольте, — начал он. — Ежели правду сказать, какой вы боец? И начать-то не знаете как. Убьют вас до смерти, пока вы поворотитесь. Руки у вас как грабли!
Он энергично выругался и подождал ответа, но ответа не было.
— К примеру сказать, — продолжал смуглый, — руки у вас длинные, рост как следует. И размах у вас такой, что не у каждого есть. Я ведь думал, нарвусь на вас. А вышло такое… По чести, ежели бы знать, так я бы и драться не стал. Все равно что в куль колотишь. Совестно даже. Руки-то у вас, как на вешалке.
Дэнтон выслушал и вдруг расхохотался. Даже закололо в разбитой челюсти, и на глазах выступили слезы — горькие слезы…
— Дальше, — сказал он. Смуглый заговорил дальше:
— Гонору у вас довольно, что говорить. Да только от гонору мало толку, ежели вы не умеете руки как надо держать. Я бы сказал, к примеру, так. Поучиться бы вам. Я бы вас поучил. Не умеете вы, не видали, как люди делают. А научиться можно, очень даже можно… Раз или два показать… Хотите, а?
Дэнтон колебался.
— Но мне нечем платить… — заговорил Дэнтон.
— Опять благородство ваше, — проворчал смуглый, — разве я говорил о плате?
— Ваши труды…
— Если вас не научить драться как надо, так ведь убьют вас, — сказал смуглый.
Дэнтон задумался.
— Я не знаю, — сказал он нерешительно.
Он поглядел в лицо своему собеседнику и почти ужаснулся его грубости. Ему стало даже как-то неловко от этой новоиспеченной дружбы. Неужели он станет принимать бесплатные услуги от этого подвального медведя?
— У нас постоянная драка, — сказал смуглый. — И знаете, ежели кто разойдется и ударит под ложечку…
— Пусть, один конец, — сказал Дэнтон.
— Ежели так… — медленно заговорил смуглый.
— Вы не понимаете, — сказал Дэнтон с оттенком нетерпения.
— Может, и не понимаю, — сказал смуглый угрюмо и замолчал с обиженным видом.
Через минуту он заговорил прямее и резче, чем прежде.
— Ну, — сказал он, — хотите вы, чтобы я поучил вас, как надо драться? Да или нет?
— Большое спасибо, — сказал Дэнтон, — но только…
Наступило молчание. Смуглый человек встал и нагнулся вперед.
— Благородство ваше паршивое! — сказал он резко. — А я-то лез… Ну да и вы дурак!.. — И он отвернулся.
Дэнтон внутренне согласился с тем, что его замечание правильно.
Смуглый встал и с видом оскорбленного достоинства перешел через улицу. Дэнтон
В один день вся его благородная система покорности и непротивления разбилась вдребезги. Грубая сила, конечная основа бытия, показала свое лицо сквозь все изощренные словесные извивы его самоутешений и глядела ему в лицо с загадочной усмешкой. Несмотря на усталость и голод, он не торопился в Рабочую Гостиницу, где его должна была встретить Элизабет. Он должен был думать, должен был все это обдумать, и вот как бы окутанный чудовищным облаком своих размышлений он дважды объехал вокруг города на подвижной платформе. Вообразите сами, как он со скоростью пятидесяти миль в час мчится сквозь город, полный блеска и грохота, а город — и с ним вся планета — несутся в пространстве по бесследной дороге со скоростью нескольких тысяч миль в час. И так он несется в пространстве, и корчится от боли, и старается понять, зачем его сердце и воля страдают и зачем он живет.
Когда он пришел наконец к Элизабет, она была озабочена и бледна. Дэнтон, может быть, и заметил бы ее состояние, если бы не был так поглощен собственными тревогами. Больше всего он боялся, чтобы Элизабет не стала расспрашивать его о подробностях. Она посмотрела на синяки, и брови ее удивленно поднялись вверх.
— Мне досталось, — сказал Дэнтон и тотчас же прибавил: — Только не расспрашивай. Слишком больно рассказывать.
Элизабет еще раз взглянула на Дэнтона — и не стала расспрашивать: иероглифы, которыми было расписано у Дэнтона все лицо, говорили сами за себя. Губы у Элизабет побелели, она стиснула руки — руки эти так исхудали по сравнению с прежним, концы пальцев были теперь обезображены работой…
— Ужасная жизнь! — только и сказала Элизабет.
В последнее время оба они стали очень молчаливы. В эту ночь они едва ли обменялись хоть одним словом. Каждый думал о своем. До самого рассвета Элизабет не могла уснуть. Вдруг Дэнтон, который лежал рядом с нею как мертвый, неожиданно вскочил с места и крикнул:
— Я не могу терпеть! Я не стану терпеть!
Он сидел на кровати и яростно размахивал руками, как будто наносил удары в окружающую тьму. Потом снова смолк, — Это уж чересчур! — сказал Дэнтон. — Столько не стерпит никто.
Элизабет ничего не сказала. Ей тоже казалось, что это чересчур. Оба молчали. В утренней мгле она различала неясно, что Дэнтон сидит, обхватив колени руками, скорчившись; подбородком он касался колен. И вдруг он засмеялся.
— Нет, — заговорил он снова, — ведь я стерплю. В этом-то и вся штука! Всей нашей эпохи не хватит на самоубийство. Должно быть, такие люди совсем перевелись. Если доведется, мы терпим до самого конца.
Элизабет согласилась уныло и безмолвно, что все это правда.