Грядущие дни
Шрифт:
И все-таки уличная жизнь протекала с таким напряжением, а зрение и слух до такой степени привыкли пропускать мимо все ненужное, что многие тысячи жителей каждый день проходили по этому месту и даже не знали названия «Шляпы Сусанны». Для входа в магазин нужно было спуститься от средних платформ по лестнице вниз и пройти по пассажу. Там прогуливались красивые девушки, которые за умеренную плату соглашались служить живой выставкой для новых шляп. В переднем зале у входа грациозно вращались на пьедесталах восковые бюсты женщин, увенчанных шляпами; за кассами тянулись длинные ряды отделений. В каждом отделении были зеркала, кинематограф, мягкие кресла и изысканные лакомства.
Дэнтон занял место приказчика в одном из таких отделений. Обязанности его состояли в том, чтоб встречать каждую покупательницу, быть с ней возможно любезнее, угощать ее сластями, разговаривать с ней на какую угодно тему, но при этом стараться незаметно перевести разговор на шляпы. Дэнтон должен был также предлагать для примерки различные образцы и при этом выказывать свой восторг — но так, чтобы не было заметно лести, чтобы восхищение выражалось больше в жестах и взглядах, чем в словах. В отделении был набор подвижных зеркал. Эти зеркала были устроены так, что путем легких изменений поверхности и окраски можно было в самом выгодном свете показать женщину любого типа и сложения; многое зависело от того, как пользоваться этими зеркалами.
Дэнтон принялся за эти странные маневры с таким жаром, который с полгода тому назад удивил бы его самого. Но все это рвение было напрасно.
Старшая приказчица, которая приняла Дэнтона на службу и сперва даже выказывала ему много мелких знаков приязни, внезапно изменила свое обращение с ним, без всякого повода заявила, что он не годится, и отказала ему от места недель через шесть со дня поступления.
Таким образом, Дэнтону пришлось возобновить свои поиски. На этот раз они длились недолго. Деньги уже приходили к концу. Чтобы протянуть их немного подольше, решились наконец расстаться с удивительной малюткой Дингс и поместить ее в детские ясли, как делали все другие. Промышленная эмансипация женщин вместе с уничтожением так называемого домашнего очага сделала ясли необходимостью для всех, кроме людей очень богатых или очень старомодных. В этих учреждениях дети находили уход и воспитание, какие были совершенно не по средствам каждой отдельной семье. Были ясли разного типа и класса, от самых роскошных до яслей Рабочей Компании, где дети получали бесплатный приют, но за это в будущем обязаны были работать на Компанию.
Однако Дэнтон и Элизабет, как люди старомодные, полные странных идей XIX века, от всей души ненавидели эти удобные учреждения и лишь скрепя сердце понесли туда свою маленькую дочь. Их встретила женщина почтенного вида в форменной одежде. Она давала им короткие и быстрые ответы, пока Элизабет не расплакалась, передавая ей своего ребенка. При виде этих слез, не совсем обыкновенных в эту эпоху, женщина смягчилась, заговорила ласково, и этим на всю жизнь завоевала симпатии Элизабет. Их провели в обширную залу, где около десятка нянь наблюдали за целым выводком маленьких двухлетних девочек, забавлявшихся на полу разнообразными игрушками. Это была зала двухлеток. Две няни подошли и приняли малютку. Элизабет ревнивыми глазами следила за каждым их движением. Конечно, они обращались с ребенком ласково, это было видно, но все-таки…
Скоро настала пора уходить. Малютка Дингс уже сидела в уголке; руки у нее полны были игрушек, да и сама она наполовину была завалена этими свалившимися с неба сокровищами. Она так увлеклась, что даже не обратила внимания, когда ее родители собрались уходить. Их попросили уйти не прощаясь,
В дверях Элизабет оглянулась еще раз и вдруг неожиданно увидела: малютка бросила свои богатства и встала с огорченным личиком. Губы Элизабет дрогнули, но надзирательница потянула ее из комнаты и закрыла дверь.
— Но, дорогая, ведь вы можете прийти хоть завтра, — сказала женщина с неожиданным проблеском нежности в спокойных глазах.
Элизабет смотрела на нее остановившимся, пустым взглядом.
— Приходите скорее, — сказала надзирательница, и через секунду Элизабет уже плакала на ее широкой и ласковой груди.
Так надзирательница покорила и сердце Дэнтона.
Через три недели молодые супруги остались без гроша. Теперь им оставался только один путь. Надо было идти в Рабочую Контору. Им нечем было заплатить в отеле за последнюю неделю. Администрация тотчас же задержала их скудное имущество и без дальнейших церемоний указала им на дверь.
Элизабет молча прошла по коридору и стала подниматься по лестнице на подвижные пути. Дэнтон отстал — он сердито и без всякой пользы спорил с швейцаром отеля; красный и злой, он вскоре догнал Элизабет. Догнав, пошел медленнее рядом. Молча поднялись они на среднюю платформу. Тут нашли два свободных стула, сели.
— Нам еще не надо идти туда? — спросила Элизабет.
— Нет, — сказал Дэнтон, — пока мы не голодны. Они замолчали.
Элизабет посмотрела кругом. С правой стороны платформы бежали к востоку, с левой стороны — к западу. Кругом кишел народ. А над головой на туго натянутом канате кривлялась вереница странных фигур: они были одеты клоунами, у каждого на груди и на спине была огромная буква, и из этих букв составлялась надпись «Слабительные пилюли Перкинджи». Чахлая женщина, в ужасном, неуклюжем платье из синей холстины, указала маленькой девчонке на одну из этих живых, бегающих букв. — Видишь? Это твой отец.
— Который? — спросила девчонка.
— Вон тот, с красным носом, — сказала женщина. Девчонка заплакала, и Элизабет тоже захотелось заплакать.
— Ну-ну, — сказала женщина. — Видишь, как он ногами выкидывает. Гляди-ка, а!
С правой стороны на стене выскакивал огромный диск яркого, бросающегося в глаза цвета, и поминутно выступали и пропадали огненные буквы:
Потом, после паузы:
Раздался оглушительный рев. Это была машина для объявлений.
— Если вы любите модную литературу, переведите телефон на Брэгглса! Брэгглс — великий писатель, великий мыслитель нового времени. Набьет вас мудростью до самой макушки. Вылитый Сократ, кроме затылка, — затылок у него такой же, как у Шекспира. У него шесть пальцев на правой ноге, он одевается в красное платье и никогда не чистит зубы. Послушайте его!
Выбирая моменты, когда этот рев затихал, Дэнтон говорил Элизабет:
— Тебе не следовало выходить за меня… я растратил твои деньги, разорил тебя, привел тебя к гибели… Я подлый человек… О, этот проклятый мир!
Элизабет хотела возразить, но несколько мгновений не могла произнести ни слова. Только схватила его за руку.
— Неправда, — сказала она наконец. И вдруг встала, как будто вспомнив что-то. — Пойдем, — сказала она.
Дэнтон тоже встал.
— Еще не время идти, — возразил он.
— Не туда, — сказала Элизабет. — Сходим сначала на станцию, где мы встречались. Помнишь? На той скамье…
Дэнтон посмотрел нерешительно и сказал:
— Ты можешь теперь идти туда?
— Мне это нужно, — ответила Элизабет.