Шрифт:
Глава 1
Я рано проснулся, побрился, оделся, повесил на шею фотоаппараты и экспонометры и вышел на палубу запечатлеть наше прибытие в порт Гетеборг. Я не мог придумать, куда бы направить объектив, но ведь предполагалось, что я амбициозный и увлекающийся фотограф, который должен быть всегда готов к тому, что кто-то вдруг кувыркнется через борт или корабль во что-нибудь врежется.
Но ничего не произошло, и после того, как мы пришвартовались, я позавтракал и направился в курительную каюту - для проверки паспортов. Наконец я спустился по сходням и попал прямехонько в руки шведским таможенникам. Собравшись с духом, я приготовился к долгому разбирательству по поводу
Я объяснил им, что мой нью-йоркский редактор договорился с каким-то известным охотником в Стокгольме, чтобы тот оформил мне разрешение, и оно дожидается меня в порту. После чего я был препровожден по длинному ангару в некое учреждение, где молодой блондин выудил из груды бумаг документ, из коего явствовало, что герру Мэттью Л. Хелму из Санта-Фе, штат Нью-Мексико, США, дозволяется ввезти в королевство Швеция один "raffla gevar" типа "винчестер", калибра 30-06 и один hagelbossa типа "ремингтон" двенадцатого калибра.
Молоденький таможенник сверил номера "винчестера" и "ремингтона", положил оба на весы, записал их общий вес в килограммах, заглянул в какую-то таблицу и объявил, что я должен заплатить таможенную пошлину в размере двадцати крон. Уже зная, что шведская крона приблизительно соответствует двадцати центам, я не мог не отметить щадящего тарифа, хотя меня и позабавил способ определения его размера.
Покинув сие учреждение, я постарался успокоить свою совесть мыслью, что, не заявив в декларации пятизарядный "смит-вессон" 38-го калибра, глубоко запрятанный в моих вещах, я надул шведское правительство на не слишком замечательную сумму - в действительности, на каких-то полдоллара - ибо это был небольшой револьвер.
Идея принадлежала Маку.
– Твое прошлое журналиста и фоторепортера очень пригодится в этом деле, - сказал он мне, давая инструкции в своем вашингтонском офисе.
– Если уж говорить начистоту, то именно по этой причине на тебя и пал наш выбор - невзирая на то, что ты не работал на нас уже охо-хо сколько времени! К тому же мы приняли во внимание, что ты довольно сносно знаешь язык, а у нас не так-то много оперативников, говорящих по-шведски.
Не вставая из-за стола, он окинул меня скептическим взглядом. Это был худощавый седой мужчина неопределенного возраста с угольно-черными бровями и холодными черными глазами. Каким-то образом ему неизменно удавалось создавать в своем кабинете уют - где бы он ни находился (вспоминаю один из них - в Лондоне, за окнами которого виднелся унылый после бомбежки пейзаж). Он обычно сидел спиной к окну, против света, так что рассмотреть выражение его лица было трудно - в этом, надо полагать, и состояла его задумка.
– Ты же когда-то печатался в спортивных журналах, - говорил он.
– Поэтому вполне логичной для тебя будет подготовка, скажем, серии материалов об охоте - в дополнение к заданию сделать несколько фоторепортажей. Я свяжусь кое с кем и все подготовлю для твоей отправки.
На что я сказал:
– С ружьями будет страшная морока. Европейские страны куда менее терпимо, чем Штаты, относятся к ввозу огнестрельного оружия.
– Это точно, - сказал он.
– Но в том-то и вся штука. Ты и так заработал головную боль при оформлении необходимых бумаг для провоза двух охотничьих ружей, а все бумаги будут настоящие - с печатями и подписями, так что никому даже в голову не придет заподозрить тебя в том, что ты засунул
Однако, по-моему, вряд ли стоило все так усложнять. Мне совсем не улыбалось волочь ружье и дробовик вкупе со всевозможными охотничьими причиндалами в довесок к куче фотопринадлежностей, которые я на себя навьючил, выступая в роли фоторепортера. Впрочем, как отметил Мак, я давно не участвовал в деле и не был знаком с тонкостями оперативной работы в мирное время. Еще с войны я хорошо уяснил себе, что возражать Маку можно было лишь до известного предела, выходить за который он не позволял никому, особенно подчиненному, считающему себя шибко умным.
– Окэй, - поспешил я согласиться, - вы босс, вам виднее.
Я просто не хотел, чтобы он передумал вновь послать меня на задание. И вот по прошествии пятнадцати лет я опять оказался на европейском материке, испытывая знакомое ощущение, что все кому не лень пялятся на меня и на мои вещи этаким рентгеновским взглядом.
Из здания таможни я вышел на яркое солнце - то есть настолько яркое, какое бывает поздней осенью в северных широтах. Дома, в Нью-Мексико, этот солнечный день показался бы мне унылым зимним вечером. Я очутился на оживленной улице, по которой с ревом проносились бесконечные вереницы автомобилей - движение было левосторонним. Шведы, как и британцы, упрямо стремятся ездить не так, как ездят во всем остальном мире.
Соотношение двухколесных транспортных средств и четырехколесных было примерно равным. Мне встретилось изрядное количество странных трехколесных конструкций, разнообразивших картину. Такси, доставившее меня к вокзалу, было немецким "мерседесом". А поезд представлял собой цепочку старомодно угловатых вагонов, которые выглядели приятной диковинкой. Я отдал свои тяжеленные чемоданы подоспевшему носильщику и начал было залезать в вагон, но пропустил вперед даму.
Она оказалась довольно симпатичной молодой женщиной - в моих краях тридцатилетняя все еще считается молодой. На ней был строгого покроя синий твидовый костюм, выгодно подчеркивавший достоинства ее фигуры, но волосы под синенькой, в тон костюму, твидовой шляпкой были также синими, что показалось мне странным. Хотя, конечно, почему бы симпатичной женщине с моложавой внешностью, чьи волосы поседели до сорока, не выкрасить их синькой, коли ей того хочется...
Я последовал за ней в вагон. Она явно имела большой опыт путешествий по шведским железным дорогам. Я быстро потерял ее из виду в незнакомой обстановке. Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз пользовался европейским железнодорожным транспортом. Этот вагон был поделен на восьмиместные купе, помеченные табличками "Rokare" и "Icke Rokare". Вернувшись мысленно в свое миннесотовское детство, я вспомнил, что "roka" по-шведски означает "курить", а "icke" - "нет". Так что мне не составило особого труда определить разницу между купе, к тому же на других табличках давался перевод на немецкий, английский и французский.
Я выбрал пустое купе для некурящих и сел у окна, которое можно было поднимать и опускать с помощью ремня шириной в четыре дюйма. Я не смог припомнить, когда в последний раз ехал в поезде, чьи окна не закупорены из-за работающих кондиционеров, но, разумеется, здесь, где до Полярного круга рукой подать, кондиционер был совершенно ни к чему. До Стокгольма путь был неблизкий, и лежал он по зеленым, испещренным лесами, равнинам, бесконечные просторы которых прерывались россыпью озер и ручьев и разнообразились красными амбарами и темно-оранжевыми черепичными крышами сельских домиков вдалеке.