Грозовая степь
Шрифт:
— Садись на своего! — приказал Мамочка. — Он просто споткнулся. Мы-то думали, подстрелили. Вот было бы делов!
Меня подсадили на взопревшего Серка, и отряд машистой рысью взял с места. Рядом с Мамочкой я разглядел и Васю Проскурина, и еще знакомых мне комсомольцев.
На нашем покосе ярко горел костер. К великой моей радости, у костра стоял дед и вглядывался, как мы подъезжаем.
— Ускакали по дороге на Белокуриху, — сказал дед начмилу. — Коней забрали. Воронок был, а с ним двое. Продавец сельповский тут.
Отряд ускакал в погоню. Мы
Всю ночь прислушивались к каждому звуку, но все было тихо. Дед все о чем-то думал. Потом сказал:
— Чего-то он меня не убил… Ай потяжельше казнь придумал?
Под утро, когда занималась заря, к нам подъехали Мамочка и Вася Проскурин. В поводу у них были наши лошади. У Мамочки была завязана белой тряпкой голова. На повязке рдела кровь.
— Ушел Воронок, — сказал он. — А тех двоих положили.
Вздрагивающими пальцами свернул цигарку и стал жадно напиваться махорочным дымом. А дед вдруг обессиленно сел на пень и закрыл лицо руками.
— Ты чего, Петрович? — удивленно спросил Мамочка.
Дед сказал глухо:
— Господи, будь милосерден! Отведи руку злодея от сына моего…
А наутро мы ставили сено.
Самое тяжелое на покосе — метать стога. «Вершить» их я не умею, и поэтому мне приходится подавать.
— Помене, помене подхватывай! — наказывает дед, утопая по пояс на стогу. — Надорвешься еще… И где это Пантелей? Сулил подсобить. Ах ты господи, леший тебя задери!
С навильников сыплется сенная труха, прилипает к потному телу, колет, жжет. Сначала я отряхиваюсь, потом перестаю замечать. Поглубже нахлобучив кепку на глаза, я подаю, подаю и подаю. Ладони горят, больно ноют лопнувшие водяные мозоли. Горячий едучий пот заливает лицо, щиплет глаза, попадает в рот.
— Никак, погода портится? — озабоченно вертит головой дед. — Успеть бы до дождя. Повадился не ко времю.
Хмара затягивает горизонт. Раза два уже пробрызнул слепой дождичек.
Не успеть бы нам, как мы ни старались. Помог Яшка. Он привел с собой целую ораву ребят.
Работа закипела. Ребята подвозят на березовых волокушах копны, к деду на помощь залезли двое мальчишек, а мы с Яшкой и еще мальчишки подаем на стог. Усталость как рукой сняло. Опять я стал сильный и ловкий.
Вот уже дед «вывел» вершину стога:
— Обчешите-ка!
Мы обчесываем бока у стога граблями и подаем остатки сена наверх.
Дед связывает четыре тоненькие осинки крест-накрест и прикрывает вершину, чтобы не раздуло ветром еще не слежавшееся сено.
Съезжает на спине со стога.
— Приустали? Ну молодцы, молодцы. Пособили. Спасибо.
— Долг платежом красен, — солидно отвечает Яшка.
Дед лезет в карман за кисетом и довольно жмурится на нас.
Глава двадцать вторая
Кончился покос.
Вот и отзвенели в росистой траве колокольчики, отыграли в полнеба закаты, отцвели буйные травы, но луг не стал беднее. Он изумрудится молодой отавой, и сухо-зеленые стоят стога —
Стога остаются одни.
Мне грустно покидать места, где я узнал каждый кустик, каждое гнездо, где познакомился с хорошими ребятами, где всласть набегался по зеленой ласковой земле.
Я смотрю в далекие открытые солнцу просторы, вдыхаю милый сердцу запах сена, конского пота, дегтя, и в груди сладко и горько щемит. Может, потому и щемит, что, еще не сознавая, чувствую, что где-то здесь, на покосе, в медовых травах заплуталось мое босоногое детство.
Воз сена плывет по степи. Я лежу на нем, кусаю горькую былинку и гляжу, как высоко в небе величаво парит орел.
Лошади порскают, дед курит и тоже глядит в бескрайнюю, омытую грозами степь.
Верхом на Рыжке догоняет отец.
— Уехали уже? А я вот припозднился. Приехал, смотрю — стога. В бригаду Степкиного отца заезжал, — отец бросил на меня взгляд, — соревнование там организовали: кто лучше сработает. Кипит работа. Степка там копны подвозит.
Отец едет рядом с возом. В седле сидит как врытый. Понаторел у Буденного. Отец жадно тянет в себя пахучий степной воздух, поглядывает на меня, подмигивает веселым, бесстрашным глазом. Я тоже подмигиваю ему.
Красивый, хороший мой отец! Если бы я был девчонкой, я бы поцеловал твое корявое лицо.
Меня что-то тревожит, мне почему-то хочется прижаться к широкому отцовскому плечу и вдохнуть запах мужского сильного тела, табака и кожи толстого командирского ремня. Но я знаю — отец скуп на ласку и не любит нежностей.
— Искупнемся, — предлагает отец. — Давно я не купался. Да этим летом, почитай, совсем не купался, только тогда, с Эйхе.
— Давай, — соглашаюсь я.
— Ты, папаша, поезжай, — говорит отец деду. — А мы напрямик придем. Рыжку я привяжу к бастрыку.
Отец соскакивает с коня, привязывает его сзади воза, и мы идем к речке.
…Накупались досыта. Отдышались на бережку после догоняшек в воде и пошли потихоньку в село. Жарко пахнет травами, горьковатый полынный ветер пахучими валами омывает нам лица. Мы еще не обсохли, и нам особенно приятно ощущать предвечернее тепло степи.
— Красота-то какая, а! — дышит всей грудью отец. — И все это наше!
Отец идет без фуражки. Мокрые, цвета вороньего крыла волосы гладко зачесаны назад. Корявое бровястое лицо его со знакомыми морщинками сейчас необыкновенно красиво и мужественно. Вдруг он запевает:
Мы кузнецы, и дух наш молод,Куем мы к счастию ключи!Я подхватываю эту набатную песню борцов революции, вплетаю свой петушиный тенорок в сильный, чуть хрипловатый голос отца и стараюсь идти с ним шаг в шаг. Грудь мою наполняет ликование и чувство большой подмывающей силы.