Гроза
Шрифт:
— Если вам поверить, то и мы согрешили тем, что смотрели улак.
— Придется нам мерзнуть и мокнуть, вот нам и наказание за наш грех, хоть бы благополучно добраться домой.
— Быть жирным пристало овце, а не человеку, — снова завел бородатый старик. — Покойный сначала чем-то понравился аллаху, ну стал он отцом. Ну, хорошо, родился у тебя сын, довольствуйся этим, возблагодари аллаха, соверши какое-нибудь благое дело, тем более, если у тебя богатство переливается через край. Ну прокопай арык, чтобы им пользовались люди, помоги нуждающимся…
— Вода удерживается
— Прямое слово раскалывает камень. Верно ты сказал, сын мой. Но человека понять нелегко. Богатым станешь — завидуют тебе, в нужде пребываешь — не хотят помочь тебе. Все хотят справедливости, все хотят исполнения своих желаний, но, как видим, не всем удается… Ладно, сынок, говорить об этом можно бесконечно, да и оставим новопреставленного в покое. И без того вместо праздника вышел траур. Кто знает, может быть, дух его летает около нас и терзается… Что поделаешь, вышло не как хотел Маматбай, а как рассудил аллах… — И чтобы перевести разговор на другое, старик заговорил более оживленно:
— Как же это получилось, что Кара-чавандоз выпустил из рук добычу?
— Босимбек — несравненный наездник, счастливый наездник. Из великодушия отдал козла хозяину праздника, но конь погубил Маматбая…
— Кому же будет присужден приз?
— Босимбеку-палвану.
— Он не возьмет.
— Кто же возьмет, Кара-чавандоз, что ли?
— Кара-чавандоз упустил улак, он не имеет права на приз. А у Босимбека уже есть приз — кобыла. Верблюд пойдет, наверное, за грехи Маматбая…
Постепенно все разъезжались в разные стороны. Радости в сердцах от улака ни у кого не было, напротив, у всех было такое настроение, будто в душу им набросали сажи от казана.
К сумеркам разбушевался буран. Ветер выл голодным волком, он слизывал и сдувал покрывший землю снег, сбрасывал его в пропасти и там в ущельях и пропастях выл и скулил еще надсаднее, нежели здесь, в ровной степи.
ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД
Еще вчера только скакали по кишлакам джигиты, привставая на стременах, они скакали и возглашали: «Кто не слышал, пусть услышит, а услышавший пусть расскажет другим! Все завтра приходите на утренний плов к Маматбаю!» Теперь те же самые глашатаи, сзывавшие людей на празднество, разносили по окрестностям скорбную весть: «Скончался Маматбай! Все приходите на погребальный обряд!»
Люди, услышав эту весть, изумлялись и удивлялись: «Господи! Какая участь, — говорили они. — Значит, ребенок своим рождением принес смерть отцу. Значит, с самого начала не было суждено Маматбаю испытать счастья отцовства. Вот, оказывается, какова была воля аллаха. Царство небесное Маматбаю».
Независимо от того, родственники или вовсе чужие люди, но все мусульмане этих горных и степных мест считали своим долгом поспешить на погребальный обряд, какие бы важные дела не приходилось оставить ради этого.
Сотни людей, конных и пеших, многие из которых не только никогда не переступали порога Маматбая, но и не знали, где он живет, направлялись теперь к его усадьбе, чтобы принять участие
— Большой снег выпал, — сказал старик, — да и сейчас продолжает сыпать.
Все посмотрели на окна, за которыми, действительно, хлопьями валил снег.
— И это милость аллаха. Будет больше корма животным и хлеба людям.
— Умирать так летом, а не зимой, умирать так сытым, а не голодным. Но, оказывается, смерть приходит, невзирая на зиму и лето.
— Так значит, никто из нас с вами не был на вчерашнем улаке?
— Почему же — никто? Я был на улаке. Прямо перед моими глазами его конь споткнулся и упал. Конь-то вскочил и побежал дальше, а вот Маматбай остался лежать неподвижно. Оказывается, он попал под коня. Конь своей тяжестью раздавил ему грудь и, кроме того, у него оборвалась шейная жила. Когда люди подбежали, кровь текла у него изо рта.
— Значит, душа человека, оказывается, живет в шейной жиле?
— Воля аллаха. Разве стал бы он, устроитель празднества, сам хвататься за козла, если бы смерть не пригнала его к этому месту?
— Да, козел — это только повод для смерти. Настал, оказывается, его смертный час, вот и все. Все мы рабы аллаха. Так, значит, было написано у него на роду.
— И мальчик остался сиротой. — Напомнил старик. — Сколько еще разных потрясений придется ему пережить, пока он достигнет совершеннолетия и сделается законным наследником богатств отца. И как поведут себя его три вдовы.
— Неизвестно, какие они окажутся вдовы… Бусинка не остается валяться на земле.
В это время на пороге появился суфий. Старик будто только и ждал его:
— Заходите, суфий. Как раз я собирался спросить у вас…
Суфий, дородный мужчина лет сорока пяти с лицом смугло-румяным, как хорошо выпеченная лепешка, с густыми мохнатыми бровями, вошел в комнату, сложил почтительно руки на груди и, поклонившись присутствующим, приветствовал их. Тем временем он успел оглядеть цепким взглядом всех, кто был в комнате.
— Почему задерживается погребальная молитва, суфий? — спросил старик.
— И не спрашивайте… — суфий сокрушенно и сожалеючи покачал головой.
— Не приходится ли дожидаться людей из отдаленных мест?
— Нет, нет, — снова покачал головой суфий, — все родные и близкие уже пришли.
— Так в чем же причина задержки джанозы?
— Мне кажется, что домуллы-имамы никак не сговорятся между собой.
— О чем им сговариваться? И почему же они так долго сговариваются?
Суфий пожал плечами и улыбнулся.