Громила
Шрифт:
Я накладываю маленькие, ровные завитки пены на заднее стекло и не тороплюсь отвечать. Наконец, выдаю фразу, которую она так ждёт:
— Но в комнате для гостей живёт папа.
Она пожимает плечами.
— Подумаешь. Не навечно же он там обосновался.
На это я ничего не возражаю — а зачем? Ведь у нашего папы в том, что касается ночлега, целый набор вариантов: он может, например, вернуться в свою прежнюю спальню и делить её с мамой; или он может переехать жить в другое место; может, в конце концов, разбить палатку на заднем дворе — словом, колесо рулетки всё ещё вращается, и
— Даже если бы мы отдали им свою гостевую, — рассуждаю я, — неужели ты думаешь, что наши родители позволят твоему бойфренду жить с тобой под одной крышей?
— Они не ретрограды какие-нибудь, — парирует Бронте, — а кроме того, мы сексуально неактивны, чтобы ты знал, спасибо всем большое.
Я ухмыляюсь.
— Это ты сейчас так говоришь.
Она швыряет в меня мокрой губкой. Я уклоняюсь, и губка шмякается о почтовый ящик.
— А, забудь, — сердито ворчит она. — Я ничего не говорила. Всё равно идея глупая.
Но она ошибается. Я вспоминаю тот день, когда мы играли в баскетбол. Как отлично мы с папой чувствовали себя — словно прежняя, сплочённая семья! И Брю в неё неплохо вписывался. Может, нашей рулетке вовсе не обязательно выбирать между чёрным и красным? Ведь есть ещё и чудесное зелёное двойное зеро...
Я подбираю упавшую губку и отдаю её сестре.
— Значит, так, — говорю. — Это предложение должно исходить от меня, потому что если они услышат это от тебя, то — ретрограды, там, не ретрограды — они просто поп'aдают в обморок.
— Нет, забудь; мама с папой и так как кошка с собакой, им только ещё двух проблемных детей в доме не хватает.
Снова ухмыляюсь.
— Ты хочешь сказать — четырёх?
Она передразнивает мою ухмылку, страшно оскалив зубы, однако губками больше не швыряется; наверно, находит меня недостойным мокрой мыльной губки.
— Если уж на то пошло, то шестерых, — говорит она. — Считая мамулю и папулю.
Я обдаю машину водой из шланга, смываю пену и протягиваю Бронте полотенце — пусть вытирает.
— Предоставь переговоры мне, — заявляю я.
Я не очень часто морочу голову предкам, но уж если берусь за дело — мне равных нет.
43) Дерзость
Папа сидит у себя в гостевой и проверяет сочинения по Эмерсону [21] . Мамы нет —наверно, гуляет со своим ивоком [22] . Родители редко бывают дома одновременно — если не считать вечеров. Первое, что я замечаю, входя в комнату — это чемоданы. Две штуки. Перекочевали сюда из подвала. Пара небольших, снабжённых колёсами чемоданов, сделанных из сверхпрочного и лёгкого серого пластика. Его и пуля не пробьёт — отскочит, а содержимое останется целёхоньким.
21
Ральф Уолдо Эмерсон (Ralph Waldo Emerson) (25 мая 1803 — 27 апреля 1882) — американский эссеист и поэт.
22
Для
Чемоданы пока пусты, но всё равно — зрелище зловещее. Стоят в углу, поджидают того дня, того часа, той минуты, когда папа решит воспользоваться ими и съехать от нас. Стараюсь не думать об этом.
Подхожу к отцу и спрашиваю:
— Проверяешь работы аспирантов?
— Да, — отвечает он, — хотя когда читаешь эти шедевры, можно подумать, что их писали полные недоумки.
Присматриваюсь и замечаю, что всё пространство между строчками заполнено замечаниями, написанными аккуратным папиным почерком. Из его правок можно было бы составить по второму сочинению.
— Трудотерапия, — киваю я.
— Прости, не улавливаю.
— Ты заполняешь всё своё время работой, лишь бы не думать о том, что происходит между тобой и мамой. Я понимаю.
Он трёт лоб, как будто у него болит голова.
— Ты что-то хотел, Теннисон?
Я поднимаю какое-то сочинение и старательно делаю вид, будто читаю его. Потом произношу:
— Всё в мире относительно. Я хочу сказать: положение в нашей семье — это цветочки по сравнению с тем, что случилось с Брюстером Ролинсом. Вернее, с тем, что с ним происходит сейчас.
Папа продолжает пачкать красными чернилами работы своих студентов.
— Да, иногда собственные невзгоды кажутся пустяком на фоне чужих несчастий.
— Бронте совсем разбита.
Наконец, папа откладывает работу, которую правит, в сторону.
— Они всё ещё встречаются?
Ну и ну, он, оказывается, не знает, что они по-прежнему вместе! Впрочем, в эти дни меня, наверное, уже ничто не должно удивлять. Не тратя времени даром на попытки выяснить, сколько ему известно, я выкладываю последние новости: что у Брю и Коди нет родственников и что ошибка, совершённая мистером Гортоном в молодости, похерила все шансы семьи Гортонов на опеку над несчастными братьями. Про способности Брюстера молчок — я же не идиот.
Когда сага о злоключениях Брю и Коди окончена, папа бросает на меня взгляд, в котором явственно сквозит подозрение — он догадывается, что последует дальше — и возвращается к своей работе.
— Очень жаль, что мы ничем не можем помочь, — роняет он.
— Вообще-то, можем.
— А я говорю — нет!
Ничего, всё нормально, я этого ожидал. Хочешь снести стену — не жалей тарана.
— У нас не то положение, чтобы принять их, — продолжает отец. — К тому же, наверняка другие захотят их взять, а если и нет, то о них прекрасно позаботится социальная служба.
— Ты и в самом деле в это веришь?
Папа вздыхает.
— Теннисон, ты что — совсем ничего не соображаешь? Не понимаешь, что сейчас не время для таких дел? Не видишь, что происходит между мной и вашей мамой?
— Я всё вижу и понимаю, — холодно возражаю я. — Гораздо больше, чем ты думаешь.
— Вот видишь, что значит приличный багаж знаний, — говорит отец. — Всё схватываешь на лету.
Услышав про багаж, бросаю взгляд на чемоданы — те стоят в углу, словно печальные надгробные камни.