Громила

Шустерман Нил

Брю сидел весь пунцовый, но на губах его сияла самая широкая улыбка, которую я когда-либо видела. Я взяла его за обе руки — всё равно с едой, кажется, покончено.

— Знаешь, что я думаю? — сказала я. — Я думаю, что нам надо как-нибудь выбраться в город с целой компанией моих друзей. Немножко поживёшь моей жизнью. Это будет просто здорово!

— Ладно, — согласился он, всё ещё с румянцем на щеках. Он постарался придать своему голосу всю беспечность, на какую был способен.

***

Я готовилась к этому событию так, будто это был не выход в город, а

первый выход в свет. Бал для одного, смокинг не обязателен. Вообще-то, всё было гораздо проще: мы целой компанией выбрались во вторник после школы в торговый центр поесть гамбургеров, только и всего. Зато к подбору членов компании я подошла очень серьёзно и выбрала тех, с кем Брю не чувствовал бы себя неловко, даже чувствуя себя неловко. Нас было шестеро — ни слишком мало, ни слишком много, в самый раз.

— Я не смогу быть долго, — сказал он. Эту фразу он произносил всегда — куда бы и когда бы ни шёл.

Я поцеловала его, а потом зашептала ему на ухо, временами приостанавливаясь, чтобы украдкой втянуть в себя запах кокосового кондиционера, исходивший от его волос — по непонятной причине этот аромат сводил меня с ума:

— Поверь мне, — проговорила я, — тебе не захочется уходить.

Но эти слова лишь обеспокоили его.

В тот вечер мы все очень славно провели время; и хотя Брю по большей части помалкивал, мои друзья признали его за своего, приняли как равного — такого с ним никогда раньше не случалось. Он вышел за рамки тесного круга своей семьи, стал частью общества. Как я и предсказывала, он оставался с нами гораздо дольше, чем намеревался вначале.

— Мне нравятся твои друзья, Бронте, — сказал он, уходя. — Вот уж не ожидал, но они мне нравятся. Очень.

Я отправилась домой — с чувством, что сделала что-то замечательное.

Он отправился домой — где в это время его дядя вымещал на его младшем брате всю свою жесточайшую обиду на судьбу.

39) Уловка

Во всём мире дедушки и бабушки рассказывают, как они каждый день ходили в школу за пять миль по снегу босиком, а по пятам неслись волки; но те дни уже давно миновали. Почти все теперь либо сами ездят, либо их везут. А вот мы с Теннисоном в последнее время предпочитаем ходить в школу пешком, хотя туда почти целая миля. Просто у нас тогда есть повод убраться из дому пораньше. К тому же, если мы идём пешком, нам не надо сидеть в маминой машине и гадать, чьим ужасным одеколоном в ней воняет. Если мы идём пешком, нам не надо сидеть в папиной машине — папа, который раньше любил поболтать, теперь, похоже, дал обет молчания за рулём. Когда мы с Теннисоном идём пешком, то, по крайней мере, можем поговорить друг с другом, даже если мы просто переругиваемся.

— В прошедшие выходные папа, кажется, был вполне ничего, — сообщил брат, когда мы топали рано утром под моросящим дождём. Была пятница, а накануне Брю впервые вышел в свет со мной и моими друзьями. Так что у меня настроение было самое радужное.

— Это когда? — спросила я.

— Когда мы играли в баскетбол. Брю был с нами.

Я представила себе эту картину и пожалела, что

меня не там не было: вот было бы здорово снова увидеть нашего папу таким, как прежде. А заодно и посмотреть, как Брюстер играет в баскетбол. Его тренировки с Теннисоном дают весьма ощутимые результаты и... Ну, ладно, признаю, видно, во мне говорит первобытный инстинкт — хотелось бы полюбоваться этими мускулами в движении...

— Папа просто преобразился, — продолжал брат. — Но, ты знаешь, что-то в этом было не то...

Я не улавливала, к чему Теннисон ведёт, да и он сам, кажется, не совсем это понимал, ведь предложение он так и не закончил.

Когда мы уже были в двух кварталах от школы, впереди показалась высокая угловатая фигура в кожаном бомбере. Под бомбер парень надел спортивную куртку, капюшон которой натянул на голову. Мне не обязательно было видеть его лицо, чтобы понять, кто это.

— Брю! — окликнула я.

Он на мгновение обернулся, но вместо того, чтобы подождать нас, прибавил шагу.

— Ты посмотри, он от тебя удирает! — сказал Теннисон. — Мне этот парень определённо нравится!

Я кинулась за Брю. Да что с ним такое?! Несмотря на широкие, размашистые шаги, двигался он не слишком быстро, и я успела нагнать его в начале следующего квартала. Я потянула его за рукав, но он отвернулся, загородившись от меня плечом. Тогда я потянула сильнее и тут увидела его лицо под низко опущенным капюшоном. От этого зрелища я чуть не выпала на мостовую под проезжающую мимо машину.

Разбитые, распухшие губы, чёрный заплывший глаз. Всё лицо в пятнах тонального крема — видно, он пытался замазать синяки.

— Как... Что это?.. Что произошло?!

Он пожал плечами.

— Мы с Коди играли в мяч, и я оступился.

— Врёшь!

Он не стал запираться.

— Вру. И что?

Вот теперь я увидела, что заплывший глаз — это не всё; по его походке, по тому, как он держал себя, становилось ясно — на нём живого места нет. Мне хотелось обнять его, но я побоялась, как бы сделать ему ещё больнее.

— Это твой дядя?

Он мгновение помолчал, глянул в сторону школы...

— Нет. — А потом: — Да.

Похоже, для него это слово — «да» — оказалось ещё большей неожиданностью, чем для меня. Судя по всему, он намеревался хранить свою тайну вечно. И вдруг он страшно побледнел. Он боялся меня. Вернее, боялся, что я пойму, в чём дело.

Вообще-то, я была не готова к правде. Она потрясла меня. С другой стороны улицы послышался смех — там веселились какие-то детишки. Они смеялись не над нами, но всё равно — как они могут смеяться, когда здесь раскрывается такая ужасная правда?

— А что с Коди? — спросила я.

— С Коди всё хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо.

— Ты должен кому-нибудь рассказать об этом!

— Я и рассказываю. Тебе.

— Я имею в виду — кому-нибудь из властей!

— Кому? Директору? Полиции?

— Именно!

Теннисон уже давно поравнялся с нами, но лишь стоял, словно в столбняке, и не мог вымолвить ни слова. В школе раздался звонок; я пропустила его мимо ушей. Пусть записывают опоздание.

— Если я кому-нибудь скажу, они заберут нас от дяди, — пояснил Брю. — А тогда всё станет гораздо хуже.