Гроб с музыкой
Шрифт:
Он хотел уже было пройти мимо, но тут дверь распахнулась, и в коридор, чуть не натолкнувшись на него, вылетел Почкин — весь взъерошенный и красный, как пионерский галстук.
— Я найду на вас управу! — закричал Евгений Маркович, грозя Софочке кулаком.
Но та только дверью хлопнула. При виде Почкина у Лехи разгорелись глаза.
— Что, выгнали? — произнес он как можно более сочувственно.
— Дикарь! — выпалил в сторону кабинета разъяренный фотограф.
Леха протянул ему вторую бутылку пива.
— Хотите?
Евгений Маркович посмотрел подозрительно, ожидая
— Пойдем к окошку, покурим, — сказал наконец Почкин. — У тебя есть что покурить?
Суть конфликта Евгения Марковича с Борей состояла в следующем: Грушков наотрез отказался выделять новому совладельцу альянса персональный кабинет, чем довел Почкина до настоящей истерики.
— Ладно, половина всего принадлежит Борьке, я согласен, — кипятился он, лихорадочно затягиваясь сигаретой. — Но ведь все остальное делится на меня и на Ольку с ее дитем. То есть я владею одной шестой всех этих газет, здания, даже тебя… А мне не выделяют кабинета! Как вот это так?
Почкин искательно заглянул Лехе в глаза. Тому пришлось согласно кивнуть.
— Безобразие…
— А я про что! — обрадовался Евгений Маркович, что хоть кто-нибудь его поддерживает. — И потом я говорю Грушкову: разве теперь я могу служить обыкновенным фотографом? Теперь мне надо свой отдел создавать, штат, аппаратуру новую закупать, так как я пострадал в позапрошлые выходные.
— Когда вы были в «Ворошиловце»? — наугад спросил Леха, до смерти боясь, что Почкин сейчас замкнется и из него слова не вытянешь.
Евгений Маркович скорбно затряс головой.
— Именно. Представляешь, я ведь давно ждал этого момента, чтобы хвост прищемить этому сукину сыну…
— Какому именно?
— Какому-какому… — рассердился Почкин Лехиной непонятливости. Сережке моему, едрить его налево! Этот же паразит все добро забыл, какое я ему в жизни сделал. Признавать меня отказывался. А я ведь ему отцом, почитай, родным был!
— Ну и что за момент? — осторожно оторвал его от воспоминаний Леха.
Евгений Маркович отпил из бутылки.
— Ты только никому не говори.
Леха сделал убедительное лицо.
— Могила!
— Тогда слушай… В субботу вечером я звоню Ольке, жене-то Серегиной, и зову его к телефону. А она мне и говорит, что он, мол, в «Ворошиловец» уехал за деньгами. Типа ему туда кто-то их должен был подвезти.
От удивления Леха даже рот открыл. Значит, то, что говорил Ямин об Измайловских деньгах — правда?!
— И много денег? — затаив дыхание, спросил Леха.
Почкин придвинулся к нему ближе.
— Тысяч сто пятьдесят долларов! Представляешь? Ну так я, не будь дурак, фотоаппарат на плечо и звоню Толику, чтобы отвез меня в этот «Ворошиловец». Сережка-то мне подачку такую давал — на служебной машине разрешал ездить. Вот ему, паразиту, и досталось, что отца родного не уважал! Да это еще мало…
Леха вздохнул: Евгения Марковича постоянно надо было направлять в нужное русло.
— А зачем вы туда поехали? — спросил он.
Почкин воззрился на него в крайнем удивлении.
— Ты что?! Я же
Глаза Евгения Марковича горели, белая пророческая борода тряслась. По всей видимости, страсть к праведному доносу и вера в то, что за валюту могут лет на десять упечь в лагеря, остались у него со Сталинских времен.
Но Леха не стал его разубеждать.
— Так ему и вправду кто-то чего-то передал? — в нетерпении спросил он.
— Ну! Я все заснял. Весь процесс, кадрик за кадриком!
Леха посмотрел испытывающе на фотографа: тот где-то витал мыслями, задумчиво выпуская дым сквозь редкие зубы. Все-таки он мог убить Измайлова. Не специально, а просто от жадности или по глупости.
— А у вас сохранились те фотографии? — спросил Леха.
Почкин сокрушенно покачал головой.
— Все стибрили! И камеру, и пленку… Все подчистую!
— Кто стибрил? — не понял Леха.
Евгений Маркович затушил бычок о подоконник.
— Пока Сережка у костра сидел, я в кустиках поджидал, когда он пойдет деньги получать. И дождался-таки. Часов в десять смотрю, он собрался куда-то. Причем один. Ну я лесом, лесом — и следом за ним. Он выходит, значит, на причал к реке, а я с другой стороны заливчика, напротив притаился. Обзор — лучше не придумаешь! Настраиваю себе камеру потихоньку. Потом гляжу, катер едет и прямо к причалу пристает. Оттуда девица какая-то выскакивает, передает Сережке дипломат… Они открыли, а там и вправду все баксами под самую завязку завалено. Я меж тем все себе снимаю и снимаю…
— А что за девица? Вы ее знаете? — с нехорошим предчувствием произнес Леха.
Но Почкин покачал головой.
— Нет. Какая-то была — не пойми какая. В платке, в черных очках… Да и темнело уже. Не разглядел я.
— А дальше что?
— Ну, девица уехала тем же макаром, на своем катере. Сережка тоже куда-то потопал. Да мне уже было и наплевать, у меня пленочка была, где все его грешки отражались. Я бегом к машине, чтобы Толька меня в город отвез. Подхожу, все дверцы открыты, никого нет. А мы как раз напротив сортира встали. Знаешь, такие деревянные в лагерях ставят?
— Знаю, знаю…
— Ну, я камеру на заднее сидение кинул, думаю, добегу сейчас, отолью. Еще Тольку на полдороги встретил — он оказывается, тоже в сортир ходил. «Заводи, — говорю ему, — назад поедем». Тронулись мы, значит, уж почти до города дорулили, и тут мне стрельнуло пленочку-то из фотоаппарата вынуть. Оглянулся, а на заднем сиденье и нет ничего! У меня сердце упало. Я Тольке кричу: «Ты, паразит, украл?» Он же, знаешь, в свое время за кражу два года отсидел… А он так разобиделся страшно. «Обыщите! Не брал ничего!» Мол, кто-то украл, пока мы с ним в сортире сидели, не надо было оставлять дорогую аппаратуру без присмотра. Я, конечно, для порядка всю машину облазил, но так ничего и не нашел. А теперь Борька мне даже на камеру, на мой профессиональный инструмент, возмещение дать отказывается!