Грист
Шрифт:
«Что же я тут наделал?» Он сжал пальцы крепче. Существо стало кашлять и задыхаться. Биться в отбросах, его породивших.
Нет, только не снова.
«Я не могу».
Он с трудом, по одному развел пальцы.
— Я не буду, — сказал ТБ.
Он сел чуть в отдалении от существа и начал с тупым интересом смотреть, как оно глотает воздух. Живет. Принимает вид женщины.
Оно открыло глаза на мир. Мутные, невидящие глаза. Он протянул руку и осторожно их протер. Пленки сошли, прилипли к пальцам, и глаза стали ясными. Лицо повернулось в его сторону.
— Я умираю, — сказала
Это был ее голос. Голос, как тот ему помнился. Ну, помоги Господи его проклятой душе. Ее голос.
— Помоги, — сказала она.
— Я не знаю, что делать.
— Чего-то не хватает.
— Чего?
— Я не знаю чего. Как-то не так. Она закашлялась.
— Алетея.
Он позволил себе это сказать. И тут же понял, что всё не так. Нет. Эта женщина не соответствовала этому имени.
— Слишком мало хочу.
— Чего, чего ты хочешь? Как тебе помочь?
— Не хочу жить. Хочу жить слишком мало, чтобы жить. — Она снова закашлялась, попыталась подняться, но смогла только судорожно дернуться. — Помоги, пожалуйста… этому. Мне.
Он вновь до нее дотронулся. Теперь под пальцами была плоть. Но какая же холодная. Он подсунул под нее руки и обнаружил, что она очень легкая, что ее легко поднять.
Он стоял с женщиной на руках. Она весила не больше сорока фунтов.
— Я возьму тебя домой, — сказал он. — К себе домой.
— Оно… я… попыталась сделать то, чего ты хотел. В этом мое назначение.
— Мощное же зелье было в этом Старом Добром Семьдесят Пятом, — сказал ТБ.
Он уже не чувствовал себя пьяным. Он чувствовал себя выжатым, изодранным в клочья, как старая ветхая тряпка. Но пьяным он не был, и у него оставались какие-то силы, пусть даже ему самому с трудом в это верилось. Возможно — достаточно сил, чтобы отнести ее на баржу. Он не мог воспользоваться маршрутом, по которому вел его Боб, но был путь и попроще, хотя и длиннее. И он его прошел.
Дошел до дома, до своей баржи, с женщиной на руках. Ее частое, поверхностное дыхание. Ее знакомое лицо. Ее пустые, пустые глаза.
Использовав свою особую способность, он заглянул в будущее и увидел, что нужно делать, чтобы ей помочь.
Что-то устало и хочет прилечь, только не знает как
Что-то устало и хочет прилечь, только не знает как. Это что-то — не я. Я не дам ему быть мною. Чем пахнет отдых? Плохо. Смертно.
Джилл трудно, как окостенелая, ворочается на своем мешке. На постели лежит это, вроде девушки. ТБ между ними, его левая рука на Джилл.
Мертвый — это то, что случается с вещами, а я не, не, не, не вещь. Я не буду вещью. Они не должны были меня будить, если не хотят, чтобы я бежала.
Они сказали, я была ошибкой. Я не ошибка.
Они думают, что могут запрограммировать правила и ты будешь делать, что тебе скажут.
Я сама — правила.
Правила не вещи.
Я не вещь.
Бежать.
Я не хочу умереть.
Кто может кусать, как я? Кто поможет ТБ обшаривать темнейшие места? Мне нужно жить. Бежать.
Бежать, бежать, бежать и никогда не умереть.
ТБ кладет правую руку
Костяная нота. Затухает. Затухает в грист.
ТБ говорит вроде-девушке.
Я не дам тебе уйти, говорит он.
Я не она.
Она это то, почему ты есть, но ты не она. Я не она. Она это то, чего ты больше всего хочешь. Ты сказал это гристу.
Я был ошибочно понят. Тогда я ошибка.
Жизнь никогда не ошибка. Спроси Джилл. Джилл?
Сейчас она здесь. Послушай ее. Она знает о женщинах больше меня.
ТБ трогает их обоих, заставляя себя уйти. Становясь каналом, дорогою между. Путем. Я должна умереть.
Я должна жить. Я умираю, точно как ты. Ты хочешь умереть?
Нет.
Тогда я тебе помогу. Ты можешь жить со мной?
А кто ты?
Джилл.
Я не Алетея.
Ты выглядишь как она, но пахнешь совсем не как она должна бы пахнуть. Ты пахнешь как ТБ. Я совсем никто.
Тогда ты можешь быть мною. Это единственный способ жить.
А у меня есть выбор?
Никогда и не было никаких дел, кроме выбирания.
Я могу жить с тобой. Ты будешь жить со мной? Как мы это можем?
ТБ трогает их обоих. Поток информации через него. Он стекло, небывалая линза. По мере того как Джилл перетекает во вроде-девушку, ТБ претворяет информацию в Существо.
Мы можем бежать вместе. Мы можем охотиться. Мы можем всегда, всегда бежать.
Балансировщик камней и охотник на крыс
На Тритоне ему случалось громоздить их друг на друга на двадцать футов вверх. Тонкая была штука. После шести футов приходилось подпрыгивать. Там тяготение дает тебе больше времени в верхней точке прыжка, чем на Земле или на станции, раскрученной до нормального земного. А на Тритоне в этот затянутый миг покоя ты должен сделать свое дело. Конечно же, было и умное ремесло оценки воображаемых отвесных линий, понимания консистенции материала и поиска микроскопических скатов, дающих достаточно трения. Просто поразительно, как крошечный выступ может войти в столь же крошечную ямку, и таким образом, что один камень будет стоять на другом, словно приклеенный. Но был и предел, за которым все это ремесло — едва ли, думалось ему, не самое темное и бесполезное из ремесел, когда-либо придуманных человечеством, — уступало свое место искусству, интуиции. Предел, за которым Андре просто знал, что камни уравновесятся, видел их бытие как единого целого. Или их Бытие. И он сам, когда это у него получилось, был главным Почему. Это была высшая степень ремесла балансировки камней.